kapetan_zorbas: (Default)
 Регулярно наталкиваясь в Сети на посты с названием, вынесенным в заголовок, и сам задался вопросом: а что бы взял на такой остров я? Ну, ладно, не на остров, а, например, в случае переезда в другую страну (всю-то домашнюю библиотеку ведь не перевезёшь). Побродив мимо книжных полок, довольно быстро составил требуемую по условиям игры десятку. С точки зрения многих продвинутых читателей список этот наверняка типичен и в чем-то примитивно-наивен. Но на условном необитаемом острове у меня явно не будет нужды производить на отсутствующих окружающих впечатление (вроде того, как у Гребенщикова, когда «один Жан-Поль Сартра лелеет в кармане и этим сознанием горд») – куда важней в такой ситуации окружить себя теми произведениями, что сформировали твои вкусы и предпочтения. За каждым из которых скрывается целый пласт твоей жизни, что позволит не потерять на необитаемом острове (или в другой стране) ощущения цельности и непрерывности своей личности. При прочтении которых неизбежно подтянутся сопутствующие ассоциации, протянутся ниточки к другим книгам, людям, местам и ситуациям.

Повторяю, это не рейтинг мировых литературных шедевров, но исключительно субъективная подборка, и на сегодняшний день список из десяти книг, что максимально повлияли на мои вкусы, мировоззрение, да и просто жизнь, выглядит вот так:

1.      Александр Дюма, «Двадцать лет спустя»

Дюма, наверное, первый автор, благодаря которому я приобщился к иностранной литературе. Да, до него я уже успел прочесть Кэрролла, Свифта и многих других, но то были ярко выраженные сказочники, а «Три мушкетёра» стали первой прочитанной книгой о взрослых людях реального (ну или почти реального) мира. И именно тогда я впервые столкнулся с культурным разнообразием человечества – ничего похожего на Дюма я ни тогда, ни по сию пору в русской литературе не встречал: не в наших это традициях. Тем интереснее было читать про что-то абсолютно непохожее, абсолютное иное и при этом невероятно притягательное. Именно с этой книги культура Западной Европы прочно вошла в мою жизнь. Причём, по моим личным наблюдениям, те, кто не проникся Дюма или Верном в том нежном возрасте, никогда впоследствии не отличались знанием, да и просто любопытством в отношении западноевропейской культуры. Это сейчас я уже не на словах, а именно нутром понимаю, что все люди разные, что вообще в любой стране весьма малый процент интересуется чужой культурой, но в юные годы, помню, меня здорово удивляло отсутствие энтузиазма одноклассников к этому произведению. Более того, даже сейчас, общаясь с людьми весьма широкого кругозора, иногда просто отказываюсь верить в то, что огромный «мушкетёрский» мир прошёл мимо них, соприкоснувшись с их жизнью только посредством советского мюзикла.

Но почему «Двадцать лет спустя», а не собственно «Три мушкетёра»? Наверное, из-за динамики – её в «Мушкетёрах» слишком уж много, что делает эту книгу величайшим экшном в истории литературы, но любому экшну, как правило, не хватает глубины, прорисовки. «Двадцать лет спустя» в этом смысле представляет собой гораздо более плотный текст. Приключений тут немало, но исторических и бытовых зарисовок куда больше, так что на выходе получился всесторонний и живой портрет эпохи, возможно и не существовавшей в точно таком уж виде, но после Дюма ставшей абсолютно реальной и осязаемой. Ну, и обилие бесподобного юмора, коего в первой части было гораздо меньше. Торговля д’Артаньяном соломой, протестный митинг в поддержку советника Бруселя, путешествие мушкетёров по Англии – эти сцены видятся мне ещё и шедеврами сатиры. И, конечно, подробнейшим образом описанный Париж, посетить который хочется любому читателю Дюма. Уже взрослым дядькой, прогуливаясь неподалёку от Люксембургского сада, я был просто заворожён, завидев вот такой перекрёсток:

На улице Феру в «Трёх мушкетёрах» проживал Атос, а с улицы Вожирар на дуэль с д’Артаньяном приходит Портос, а еще на этой улице состоялась дуэль д’Артаньяна с Бернажу, да и вообще много чего... Конечно, я знал о существовании даже самых настоящих книг, посвящённых Парижу мушкетёров, но одно дело листать специализированный труд, и совсем другое – просто гулять, пребывая в своих мыслях, и вдруг благодаря лишь парочке ничем не примечательных табличек оказаться заброшенным в совершенно иной мир образов и воспоминаний.

«Двадцать лет спустя» стали для меня первым «окном в Европу». Открыв эту книгу на необитаемом острове, я моментально погрузился бы как в ставшую столь важной для меня французскую культуру, так и просто в своё детство.     

2.      Жюль Верн, «Таинственный остров»


Жюль Верн также составил пласт впечатлений и ассоциаций, оставшийся со мной на всю жизнь. Вот этот двенадцатитомник, что на фотографии (его по подписке получила моя бабушка), был мною в детстве зачитан до дыр. Из обширнейшего наследия автора на необитаемый остров я бы, естественно, взял «Таинственный остров». Во-первых, где ещё как не на необитаемом острове перечитывать эту книгу; а во-вторых, именно в ней Жюль Верн максимально красочно и страстно описывает самые лучшие проявления человеческой природы – силу духа, бескорыстную верную дружбу, взаимовыручку, любознательность, здоровый дух в здоровом теле, неиссякаемый оптимизм, жажду путешествий. Никогда больше мировая литература не будет такой притягательно-светлой, и при этом не натужно светлой, как у советских пропагандистов. У шестерых колонистов нет никаких подавленных комплексов, скрытых сексуальных вожделений, они не грызутся в замкнутом пространстве, словно пауки в банке. Контраст с островом «Повелителя мух» превосходно демонстрирует разницу в мироощущении европейца XIX века и европейца века ХХ, прошедшего две страшные войны, что содрали пленку старой культуры и обнажили животное и часто просто отвратительное бессознательное. Перемены эти оказались столь значительны, что ныне Жюль Верн прочно занял место классика литературы для юношества, хотя изначально его читателями были-то самые что ни на есть взрослые. Возможность сохранить в себе как детские воспоминания, так и портрет Золотого века европейской культуры, столь милого моему сердцу, – вот для чего бы я прихватил эту книгу на необитаемый остров.        

3.     
Джордж Оруэлл, «1984»


Но восторженный гимн человеку от Жюля Верна, мягко говоря, не вполне исчерпывающе описывает человеческую природу. Мрачнейший и безысходный роман Оруэлла производит ошеломляюще-отрезвляющий эффект: да, общество может быть и таким, совсем не похожим на коммуну французского прогрессиста. Впервые прочитав «1984» в девятом классе, я с тех пор не нашел, наверное, ни одной статьи сколь-нибудь видного критика или писателя, который бы однозначно похвалил эту книгу. Всю свою жизнь я читаю лениво-снисходительные поучения о том, как и в чём Оруэлл неправ, в чем его слабость как литератора, как много существует гораздо более талантливо написанных антиутопий и т.д. и т.п. Однако спустя почти 70 лет после написания эта книга является одним из лидеров продаж в США; не проходит и недели, чтобы я не встретил в московском метро человека именно с этой книгой в руках, т.е. это произведение остаётся глобальным феноменом, несмотря на все старания его критиков. Жажда личной свободы, не преувеличенное, но и не преуменьшенное значение плотской любви, само чувство любви, которые при желании легко может быть опоганено и разрушено извне, разрушена извне может быть и сама личность, какими бы качествами она ни обладала – вот главные акценты этой книги, что оказались столь близки чувствам и страхам самых обыкновенных людей, включая меня. Напоминание о том, что каждый отдельно взятый человек и общество в целом при определённых пертурбациях могут быть предельно отвратительны, не помешает ни на необитаемом острове, ни в любом ином месте.

Read more... )


10. Бертран Рассел, «История западной философии»


Единственная нон-фикш книга в этом списке. Но воспринимается она как самый настоящий роман. Я всегда с удовольствием зачитывался и самостоятельными произведениями Рассела, но цикл его лекций, позднее переработанный в отдельную книгу, это что-то невероятно монолитное, при этом с изрядной порцией юмора, который не ожидаешь встретить в учебнике и который, несомненно, оживляет рассматриваемый автором предмет, отнюдь не делая его унылым кладбищем фактов и гипотез. Очень жаль, что у современной философии не нашлось такого литературно одарённого систематизатора, при этом совершенно чуждого интеллектуальных уловок - настолько востребованных в этом предмете сегодня, что вызвали на свет знаменитую «мистификацию Сокала».

Эту работу Рассела я выбрал в качестве основы для подготовки к экзамену по истории философии, отбросив институтские пособия. Экзамен принимал седовласый и весьма колоритный дедуля – картошка его носа была синей из-за выступающих вен, а перекуры по ходу экзамена он устраивал прямо в аудитории, просто открывая форточку и сворачивая себе кулёк бумаги, куда стряхивал пепел своей «Явы». Непосредственно передо мной сдавать историю философию отправилась девушка Таня, с параллельного потока. Тане достался вопрос про Гегеля, но незадолго до экзамена она умудрилась засветиться в фотосессии для русского «Плэйбоя» и впереди маячила съёмка уже для «Максима», потому Гегель входил в сферу Таниных интересов примерно так же, как подшивка журнала «Космополитен» в сферу интересов сурового работяги. Преподаватель не раз пытался навести Таню на нужный ход рассуждений (шёл конец года, и всем уже хотелось поскорее отстреляться, а не составлять график пересдачи), но безуспешно. Потрясённый философской незамутненностью девушки, дедуля решил максимально, как ему наверно казалось, облегчить ей задачу:

- Ну вот скажите, кто мы, люди, с точки зрения философии Гегеля?

- М-м-млекопитающие..? – неуверенно предположила Таня, призвав на помощь всю свою память.

Мне показалось, что синий нос преподавателя становится фиолетовым, а дым «Явы» застрял у него в горле.

- Вам «тройка», вы свободны, - после некоторой паузы обречённо бросил он.

И тут выхожу я в белом. Ловко жонглирую главами Рассела, что подходили под мои экзаменационные вопросы. В общем, всё идёт прекрасно. Дедуля уже берёт в руки зачётку, но вдруг решает зачем-то задать дополнительный вопрос – видимо, после Тани ему всё-таки захотелось проявить побольше пристрастия. Вопрос он выбрал про Маркса. Мне бы понять, что это не случайно, что курящий «Яву» преподаватель философии просто обязан быть истовым марксистом, но нет – я бодро отрапортовал ему соответствующую главу из Рассела. По цвету его носа, снова сделавшемуся угрожающим, я понял, что то-то пошло не так. Пытаясь исправиться, я призвал на помощь Карла Поппера, чьё «Открытое общество и его враги» я читал параллельно с Расселом. На мою беду, обширный разбор Поппером Маркса назывался «Гегель, Маркс и другие лжепророки», что несколько намекает на критическое отношение австрийского философа. Результатом всего этого стала «четвёрка», выданная, как было сказано, с большим авансом, что в следующем семестре я всё-таки возьмусь за ум.

Бертран Рассел тогда мне не слишком помог, хоть я и понял, что с точки зрения преподавателя философии разница между млекопитающими Гегеля и лжепророком Марксом составляет всего лишь один балл. Но на необитаемом острове его книга поможет не забыть о наиболее ярких мыслителях человечества, Тане и многом другом.   

***

Вот список и готов. Пробежавшись по нему ещё раз, вдруг понял, что при всём глобальном размахе указанных в нём произведений, каждое из них с каждым годом имеет всё меньше и меньше связи с современностью. Что это, старость? В 35-то лет. Или литература, а вместе с ней и все остальные виды искусства, постепенно перестают быть главными раздражителями чувств и эмоций людей ХХI века? Сказав уже, пожалуй, всё, что можно было сказать. Но этому вопросу не место в данной заметке, поскольку адекватный ответ на него занял бы увесистый том – который я наше время, естественно, никто бы читать не стал.  

kapetan_zorbas: (Default)
(настоящая статья Олега Цыбенко была опубликована в качестве послесловия к его переводу «Последнего Искушения»; книга была выпущена в 1999-м году издательством «Лабиринт», к настоящему моменту уже несуществующим, и ныне является библиографической редкостью)

Habent sua fata libelli («Книги имеют свою судьбу») - гласит латинское изречение. Судьба «Последнего Искушения» Н.Казандзакиса поистине фатальна. Fatum этой книги прежде всего в самих гонениях на нее. Fatum ее и в том, что реакция на появление книги в Западной Европе и Греции в 1954 году фатально напоминает реакцию на недавнее появление ее экранизации в России, когда страсти по ней в других странах относятся уже к области истории культуры.
«Человеческое скудоумие и бессердечность всегда поражали меня. Вот книга, которую я писал с глубоким религиозным подъемом, с пламенной любовью ко Христу, а Представитель Христа не понимает ничего, не чувствует христианской любви, с которой была написана эта книга, и осуждает ее! Осуждать меня все же вполне соответствует ничтожности и рабству нынешнего мира...». Эти слова Н.Казандзакис, к сожалению, мог бы повторить и сегодня.
Здесь мы попытаемся кратко показать, чем были на самом деле два «смертных греха», в которых в основном обвиняют роман (и его экранизацию) - очеловечивание бога и «эротический характер» (точнее, отношение к женщине). Отнюдь не в связи с имевшими в последнее время нападками, но вполне естественно мы затронем и вопрос о той огромной роли, которую сыграла в творчестве Н.Казандзакиса Россия.
Книга, получившая столь горделиво-мучительное название «Последнее Искушение» есть исповедь. Форма этой исповеди - «Житие Христа». Исповедь Н.Казандзакиса дана через его отождествление с героем его творения - через вхождение в прадавний мир Евангелия и жизнь в нем. Писатель заново прожил в собственном творении и заново – в который уже раз в истории христианской цивилизации – переосмыслил ее основной миф, переосмыслил через себя. Так исповедь-переосмысление стала произведением искусства.
«Последнее Искушение» - исповедь человека, глубоко переживавшего страсти всемирной истории ХХ века и жившего первой половиной этого века - эпохой сокрушительных революций, бурных взлетов энтузиазма и надежд человеческих и предчувствия их тщетности и крушения. Это - своего рода Евангелие мира, пребывающего в мучительной борьбе. Протагонист этой книги, как и всего творчества Н.Казандзакиса, - человек борющийся, человек-борец и человек-мученик. Родство в новогреческом слов agon «борьба» и agonia «мучение», «тревога» (ср. русское «агония») зачастую уводит за собой исповедующегося творца этого «Жития» в поисках смысла бытия, а человек борющийся (точнее: борющийся и страдающий) и есть некая высшая, высочайшая форма в эволюционном развитии жизни, более высокая, чем «просто» человек разумный, поскольку он пытается преодолеть вечный конфликт «ума и сердца».
Все, что может объединять и разъединять человека борющегося и человека разумного, было присуще Никосу Казандзакису уже «по праву рождения». Родина его - остров Крит, время рождения – исход XIX века, 1883 год. Это была суровая, лежащая на самой периферии европейской цивилизации земля с обостренным, порой завышено обостренным чувством попранного национального и религиозного достоинства и жгучей, неугасимой жаждой мести. Это была земля глубоко патриархального мировоззрения, потрясаемая время от времени мощными восстаниями критян против турецкого ига за воссоединение с Грецией. С раннего детства и до последних дней борьба была, пожалуй, основным, почти всегда непреклонно жестоким лицом жизни для Н.Казандзакиса.
В 1897-1899 гг. во время последнего критского восстания юный Н.Казандзакис учится в католической школе на острове Наксос, затем после окончания гимназии в родном Гераклейоне, столице Крита, в 1902-1907 гг. - на юридическом факультете Афинского университета, а с 1907 по 1909 год - в Париже, с увлечением посещая лекции А.Бергсона в College de France. Учеба Н.Казандзакиса оканчивается написанием и публикацией диссертации, посвященной одному из его духовных вождей - Фридриху Ницше, литературным выражением философии которого, согласно мнению одного из филологов, и явилось его творчество. Так происходит приобщение Н.Казандзакиса к западной культуре и становление его как человека разумного.
В 1914-1917 годах Н.Казандзакис, живя почти постоянно в Афинах, посещает различные области Греции (зачастую вместе со своим ближайшим другом известным поэтом А.Сикельяносом), пытаясь осмыслить духовное наследие Греции, как античное, так и христианско-византийское. Самые значительные из этих духовных приведших к богоискательству поисков имели место на Афоне.
«Вечером, лежа в постелях, мы снова беседуем (с Сикельяносом) о сущности величайшего нашего устремления - создать религию, - пишет Н.Казандзакис в своем дневнике 29 декабря 1914 года. - Все уже созрело. О, как найти внешнее выражение тому, что наиболее священно и глубоко для нас?!» В других местах дневника читаем: «Сегодня меня до глубины души взволновал Толстой. Его трагическое бегство есть признание поражения. Он желал создать религию, но сил у него хватило только на романы и искусство. Лучшая его сущность, - и он это знал, - так и не получила выражения.» (8 декабря 1914 г.) «Один юноша ... сказал мне сегодня, что лицо мое похоже на Толстого. Это глубоко взволновало меня, потому что сущность устремления Толстого и есть мое творчество». (19 марта 1915 г.) «Читаю биографию Толстого. Его душевный подъем всегда волновал меня: одной литературы ему было не достаточно. Была еще потребность в религии. Я начну оттуда, где Толстой закончил» (16 октября 1915 г.).
Read more... )
kapetan_zorbas: (Default)

Влияние образов древнегреческой мифологии

Подчас кажется, что действие романа разворачивается не в Иерусалиме первого века, а в античной Элладе времен Гомера, времен создания мифов.

Вот как описывает автор сцену крещения Христа Иоанном Крестителем:

«Τή στηγμή πού σήκωσε ό Βαφτιστής τό χέρι νά τού περεχύσει μέ νερό καί τό πρόσωπο καί νά πεί τήν ευκή, ό λαός έσυρε φωνή: απότομα τό ρέμα τού Ιορδάνη στάθηκε ακίνητο κι αρμένισαν ολούθε κοπάδια πολίχρομα ψάρια, περικύκλωσαν τόν Ίησού κι άρχισαν, διπλώνοντας ξεδιπλώνοντας τά φτερούγια τους, παίζοντας τίς ουρές τους νά χορεύουν. Κι ένα πνέμα μαλλιαρό, ένας γέρος αγαθός, περιπλεμένος φύκια, ανέυηκε από τό βυθό τού ποταμού, ακούμπησε στα καλάμια καί μέ ξεχάσκωτο στόμα κοίταζε τά όσα γίνουνταν μπροστά του καί τά μάτια του είχαν γουρλώσει από χαρά καί τρομαρά».

(В тот миг, когда Креститель поднял руку, чтобы окропить водой его лицо и произнести молитву, из груди столпившегося народа вырвался крик. Течение Иордана остановилось, со всех сторон собрались пестрые стаи рыб, окружили Иисуса и принялись танцевать, складывая и расправляя плавники и виляя хвостами. Из речных глубин появился некий заросший волосами дух – добрый старец, густо опутаннный водорослями, прислонился к камышам и, разинув рот, смотрел на то, что происходит у него перед глазами, выпученными от радости и страха).

Эта сцена, разумеется, не имеет ничего общего с библейским сюжетом и взята, кажется, прямо из древнегреческих мифов, а старец, поднявшийся из глубин реки Иордан, – то ли некое речное божество, то ли сам могучий Посейдон.

Вообще, мир, созданный Казандзакисом в романе населен духами – они живут в лесах, в воде, подобно античным наядам и дриадам.

Read more... )

kapetan_zorbas: (Default)

Рассмотрим теперь второе коренное противоречие Евангелию – описание в романе юности Иисуса. Ни у одного из евангелистов таких сведений нет – Казандзакис наделяет жизнь Иисуса событиями юности исходя лишь из своей писательской фантазии.

С ранних лет Иисус осознает, что он не такой, как другие. Странные сны ему снятся: рыжебородый разбойник со своей шайкой карликов гоняется за ним, с диким хохотом целует. А еще стоит юноше лишь подумать о женщине, лишь взглянуть с восхищением на проходящую мимо красавицу Магдалину, как страшная боль пронзает его мозг – такая боль, что несчастный теряет сознание, падает на землю, бьется в судорогах:

«…δέκα νύχια καρφώθηκαν στό κεφάλι του, δυό μανιασμένες φτέρουγες καταχτύπησαν αποπάνω του καί τού σκέπασαν σφιχτά τά μελίγγια». /σ.33/ *

(Десяток когтей вонзился в голову и пара крыльев яростно захлопала над ним, сильно стиснув виски.)

Read more... )

kapetan_zorbas: (Default)

В продолжение публикации фрагментов своей дипломной работы, посвящённой самому известному роману Никоса Казандзакиса, привожу еще несколько примеров сравнения некоторых сцен романа с текстом Евангелия от Матфея (κατά Ματθαίον) – самого известного и распространенного из четырех канонических евангелий. Далее рассматриваются сравнения сцен искушения Христа в пустыне и притча о пяти мудрых и пяти неразумных девах.

Read more... )

kapetan_zorbas: (Default)

В продолжение публикации фрагментов своей дипломной работы, посвящённой самому известному роману Никоса Казандзакиса, привожу несколько примеров сравнения некоторых сцен романа с текстом Евангелия от Матфея (κατά Ματθαίον) – самого известного и распространенного из четырех канонических евангелий. Приведенные сравнения касаются происхождения Иисуса, его крещения Крестителем, притч, которыми так изобилует Новый завет. Все сопоставления снабжены моими собственными комментариями. Особое внимание я уделяю в этих сопоставлениях сценам искушения Христа в пустыне, так как к некоторым символам, появляющимся в романе в сценах искушения в пустыне, Казандзакис возвратится вновь собственно в Последнем Искушении.

Read more... )

kapetan_zorbas: (Default)

Здесь я в сокращенном виде привожу содержание моей дипломной работы, посвященной «Последнему искушению». Цитаты из романа Н. Казандзакиса даются не в дословном, но в литературном переводе О.Цыбенко.

Проблематика и идейная основа «Последнего искушения»

Казандзакис оставил нам свидетельство того, какие именно цели преследовал он, принимаясь за написание столь грандиозного произведения, о чем хотел сказать, какие жгучие вопросы внутренней жизни человеческого духа разрешить. Свидетельством этим является Предисловие к роману.

Предвидя неверные толкования романа как варианта христианского мифа, Казандзакис, возможно, именно во избежание таких толкований дает читателю ключ к пониманию своего «Последнего Искушения».

Пожалуй, впервые в литературе, автор предваряет повествование объяснением. Однако, как мы увидим позже, даже это глубокое и, как бы предварительное, погружение в суть романа, не удержало многих от попыток додумать за автора и опровергнуть его собственный взгляд на свое детище.

Борьба плоти и духа, борьба темных и светлых сил за душу человека, стремление человека ввысь, к Богу, воссоединение с Богом как вершина духовной жизни – вот основные аспекты проблематики этого неоднозначного и великого романа.

Read more... )

kapetan_zorbas: (Default)

Предания (Деяния). Четыре Евангелия расходятся в отдельных преданиях, когда они рассказывают о деяниях Иисуса в ходе его пастырства. Хотя синоптические Евангелия и евангелие от Иоанна отмечают изгнание Иисусом торговцев из храма, синоптические Евангелия помещают этот эпизод в последние его дни, тогда как Иоанн – в начало его проповедничества. Иоанн подает воскрешение Лазаря как кульминационный момент, который ускоряет арест Иисуса и его последующую казнь.

В романе присутствуют истории об Иисусе, не основывающиеся на Евангелиях. Но Казандзакис по-разному работает с преданиями из четырех Евангелий.

Иногда он использует предания, чтобы подкрепить темы, что проходят через весь его роман, например краткая сцена с участием Симеона, которая подчеркивает неминуемость пришествия Мессии и выполнение Иисусом этого обещания (Лука). В других случаях предания описываются более широко, часто в таком ключе и с подробностями, бросающими вызов традиционному пониманию этих историй. В их числе истории о крещении Иисуса и трех его искушениях в пустыне (синоптические Евангелия).

Затем имеется ряд историй о женщинах сомнительной репутации и поведения, неназванных в самих Евангелиях, но отождествляемых в романе с Марией Магдалиной – женщиной, обвиненной в прелюбодеянии и прощенной Иисусом (Иоанн); грешницей, омывающей ему ноги и вытирающей их своими волосами (Лука) и женщиной, миропомазывающей его к похоронам (Иоанн). Отождествление этих женщин с Марией Магдалиной скорее укрепляет, нежели разрушает церковную традицию. Тем не менее, использование Казандзакисом этих историй в сочетании с вымышленными моментами жизни Марии Магдалины бросает вызов более традиционным точкам зрения на сексуальность или асексуальность Иисуса.

Read more... )
kapetan_zorbas: (Default)

Позади половина романа «Братоубийцы» и сейчас, в преддверии откровенно богословских глав (кульминационной в плане религиозных размышлений тут будет глава 9), я бы хотел открыть здесь параллельно небольшой цикл заметок с обобщенным названием «Евангелие от Казандзакиса». Откроет этот цикл заметка из уже упоминавшегося юбилейного сборника статей Scandalizing Jesus?, а продолжат выдержки из моей дипломной работы, также посвященной «Последнему искушению».

«Последнее искушение», четыре Евангелия и продолжающийся исторический поиск

У. Барнс Татум (автор книги «В поисках Иисуса: Пересмотренных и дополненных»; «In Quest of Jesus: Revised and Enlarged» (Nashville: Abingdon, 1999)) перевод с английского - kapetan_zorbas

Я хотел обновить и дополнить священный Миф, лежащий в основе великой христианской цивилизации Запада. Это не просто «Жизнь Христа». Это трудное, священное, творческое стремление реинкарнировать сущность Христа, отвергая рутинность – ложь и мелочность, которую все церкви и служители христианства нагромоздили на Его образ, таким образом исказив его.

- Никос Казандзакис о «Последнем искушении»

Read more... )

kapetan_zorbas: (Default)

«Жизнь Иисуса» Ренана как основной источник «Последнего искушения».
Питер Бьен

Перевод с английского – kapetan_zorbas

(данная статья опубликована в сборнике «Scandalizing Jesus?»; автор статьи – англоязычный переводчик и биограф Никоса Казандзакиса)

Тема Христа привлекала Никоса Казандзакиса на протяжении всей его жизни. К моменту, когда он решил написать роман, в голове у него уже было множество возможных подходов. Тем не менее, со своим обычным усердием он снова принялся за изучение этой темы в поисках наилучшей трактовки, и есть вероятность, что это обусловило центральный момент книги – обретение счастья, являющегося в виде последнего искушения в момент смерти Иисуса. Если это так, тогда несомненным источником этой трактовки стала работа Эрнеста Ренана «Жизнь Иисуса» (1863), которую Казадзакис внимательно прочитал или перечитал в октябре 1950-го года, переписывая большие отрывки в специальную тетрадь, что он завел для своего нового замысла. Я подозреваю, что Ренан подал ему центральную идею, или хотя бы пробудил нечто, что уже отложилось в подсознании Казандзакиса. Эта теория подкреплена тем фактом, что Казандзакис определил «последнее искушение» в качестве «предполагаемого названия» своей текущей работы не ранее ноября 1950-го года – непосредственно после прочтения Ренана. В любом случае, он был неравнодушен к следующему отрывку у Ренана:
Read more... )
kapetan_zorbas: (Default)
Льюис Оуэнс

Понтий Пилат
Современный человек в поисках души


Перевод с английского – kapetan_zorbas

(данная статья опубликована в сборнике «Scandalizing Jesus?»; отрывки из «Последнего искушения» цитируются в переводе Олега Цыбенко)


Великая поэзия черпает свою силу из жизни человечества, и мы полностью упускаем ее значение, если пытаемся вывести это значение из личных факторов. Всякий раз, когда коллективное бессознательное становится реальным переживанием и приводит к осознанному восприятию эпохи, происходит акт творения, важный для всех живущих в эту эпоху. Рождается произведение искусства, которое содержит в себе то, что поистине можно назвать посланием грядущим поколениям.

К.Г.Юнг, «Современный человек в поисках души»


Read more... )
kapetan_zorbas: (Default)
Родерик Битон
Искушение, которого не было
Казандзакис и Борхес

Перевод с английского – kapetan_zorbas

(данная статья опубликована в сборнике «Scandalizing Jesus?»; список примечаний принадлежит самому автору статьи; отрывки из «Последнего искушения» здесь цитируются в переводе Олега Цыбенко)



Чжуан-цзы двадцать четыре столетия назад увидел себя во сне мотыльком и, проснувшись, не мог понять, кто он: человек, приснившийся себе мотыльком, или мотылек, видящий себя во сне человеком.

Хорхе Луис Борхес (1947)
(1)


Read more... )
kapetan_zorbas: (Default)
Этот журнал, как следует из его названия, будет посвящен творчеству классика новогреческой литературы Никоса Казандзакиса.

Я не предполагаю касаться здесь биографических вех и творческого пути писателя – в такого рода материалах в Рунете нет недостатка: это и Википедия, и несколько тематических сообществ, например, «Международное сообщество друзей Никоса Казандзакиса»; время от времени центры эллинистики проводят обзорные конференции, материалы которых также находятся в свободном доступе. А вот чего действительно мало, так это работ самого Казандзакиса и интересных литературоведческих статей, предназначенных для уже подготовленного читателя. В данном журнале будет предпринята скромная попытка по возможности исправить эту парадоксальную ситуацию.
Read more... )

Profile

kapetan_zorbas: (Default)
kapetan_zorbas

June 2017

M T W T F S S
   1234
567891011
12131415161718
192021222324 25
2627282930  

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 22nd, 2017 06:51
Powered by Dreamwidth Studios