kapetan_zorbas: (Default)
КОНСТАНТИНОС КАВАФИС

Говоря о возрождении эллинофильства в Европе XX-го века, невозможно обойти вниманием самого крупного греческого поэта Нового времени. О его огромном влиянии на творчество Лоуренса Даррелла и нобелевского лауреата Йоргоса Сефериса мы уже упоминали. Но сам Кавафис при жизни не удостоился никаких премий, да и вообще его путь к признанию был очень долгим.

Константинос Кавафис родился в 1863 году в Александрии, египетском городе, где весьма сильны были эллинистические и византийские традиции, и умер там же в 1933 году, в день своего семидесятилетия. Критики и литературоведы называют его жизнь бессобытийной: почти вся она прошла в Александрии, лишь в детстве (с девяти до четырнадцати лет) он учился в Англии, три года провел в Константинополе, да ненадолго посещал Францию и Грецию. Прекрасно образованный, Кавафис, помимо родного новогреческого, свободно владел английским, французским, итальянским, рано начал писать стихи, художественную прозу, эссе; но финансовая необходимость заставила его поступить делопроизводителем в Управление мелиорации, где он и прослужил тридцать лет. Тридцать лет поэт прослужил чиновником! Вот как сам он говорит об этом натершем шею хомуте:

«Сколько раз во время работы мне в голову приходит идея, редкий образ, внезапно возникшие почти готовые стихи, а я вынужден пренебречь ими, потому что служба не терпит отлагательств. Потом, вернувшись домой и придя в себя, я пытаюсь вернуть их, но они пропали. И поделом. Похоже, будто Искусство говорит мне: «Я не раба, чтобы ты гнал меня, когда я прихожу, и приходить, когда ты хочешь. Я величайшая властительница мира. И если ты отказался от меня – предатель и низкий человек – ради жалкой своей хорошей квартиры, ради жалкой своей хорошей одежды, ради жалкого своего хорошего общественного положения, так и довольствуйся (но где тебе этим довольствоваться) теми редкими минутами, когда я прихожу и ты оказываешься готовым меня принять, ждешь меня у двери, как следовало бы каждый день».[1]


Кавафис – молодой и не очень

Талант его вызревает медленно; многие ранние свои стихи он либо безжалостно отвергает, уничтожает, либо без конца правит, стремясь достичь совершенства в изобразительных средствах и предельной точности поэтической мысли; его стиль с годами становится все более строгим, почти аскетичным. В результате при жизни выходят в свет всего 154 стихотворения, а недавно изданное в России полное собрание его стихов (включая предисловия, послесловия, комментарии etc.) уместилось в одном средних размеров томике.

Величие эллинистического мира и трагедия его упадка, неумолимость судьбы, неизбежность потерь, психология толпы, психология власти, одиночество поэта, вечное непреодолимое одиночество, красота и горечь воспоминаний – вот круг его тем, но разрешаются они, как правило, в античных сюжетах. Отсюда частые упреки в навязчивом стремлении к архаике; на самом деле, из античного наследия Кавафис черпал непреходящее, вечное, сохраняющее современность и жизненную правду в любую эпоху, а бытовые сценки из древних времен описаны так, словно поэт был их участником: это удивительное свойство его стихов – нелинейное время, в котором прошлое и настоящее существуют рядом, наслаиваются друг на друга, и всё происходит здесь и сейчас.

Лучшие, самые известные его стихотворения – «Итака», «В ожидании варваров», «Город», «Фермопилы», «Покидает Бог Антония» – не только не кажутся современному человеку анахронизмом, но способны покорить и встревожить.

В ОЖИДАНИИ ВАРВАРОВ

– Чего мы ждем, сошедшись здесь на площади? 
– Да, говорят, придут сегодня варвары.
– Так почему бездействие и тишина в сенате?
И что ж сидят сенаторы, не пишут нам законов?
– Да ведь сегодня варвары придут сюда.
Сенаторам не до законов более.
Теперь писать законы станут варвары.
– А император наш зачем, поднявшись рано утром,
У главных городских ворот на троне восседает
В своем уборе царственном и в золотой короне?
– Да ведь сегодня варвары придут сюда.
И император наш готов принять
их предводителя, – он даже приготовил
указ, чтобы тому вручить: указом сим
ему дарует титулы и звания.
– А консулы и преторы зачем из дому вышли
сегодня в шитых золотом, тяжелых багряницах?
Зачем на них запястия все в крупных аметистах
и перстни с изумрудами, сверкающими ярко,
и опираются они на посохи резные,
из золота и серебра, в узорах прихотливых?
– Да ведь сегодня варвары придут сюда,
так роскошью им пыль в глаза пустить хотят.
– А что же наши риторы не вышли, как обычно,
Произносить пространные торжественные речи?
– Да ведь сегодня варвары придут сюда,
а варвары не любят красноречия.
– А отчего вдруг поднялось смятение в народе
и озабоченно у всех враз вытянулись лица,
и улицы и площади стремительно пустеют,
и по домам все разошлись в унынии глубоком?
Уже стемнело – а не видно варваров.
Зато пришли с границы донесения,
что более не существует варваров.
И как теперь нам дальше жить без варваров?
Ведь варвары каким-то были выходом. 

(Перевод И.Ковалевой)

Read more... )

Кавафис и Казандзакис

Они современники, эти самые знаменитые новогреческие художники и крупнейшие мастера мировой литературы XX-го века (Кафавис восемнадцатью годами старше). Никос Казандзакис не однажды писал о Кавафисе, причем по-разному: его оценки противоречивы.

Вот Казандзакис, сам в быту чрезвычайно скромный, негодует: «Греция дошла до того, что выбрала себе в наставники Кавафиса, старого александрийского нарцисса», – ибо видит в поэте сибарита, гедониста, и это ему претит.

Но, наконец, в 1927 году они встречаются в Александрии (Кавафис уже стар, жить ему остается меньше шести лет) – и Казандзакис, с его неизменно честным пером, не может не отдать должное поэту:

«Самой выдающейся интеллектуальной фигурой в Египте несомненно является поэт Кавафис.
В полумраке его особняка я пытался разглядеть его наружность. Между нами – маленький столик, заставленный бокалами с хиосской мастикой и виски, и мы пьем.
Мы обсуждаем массу личностей и идей, смеемся, умолкаем, и он снова, с некоторым усилием, возобновляет разговор. Я же за смехом стараюсь скрыть свое волнение и радость. Вот передо мною цельная личность, которая гордо и молчаливо вершит подвиг искусства, вождь-отшельник, подчинивший любопытство, честолюбие и сладострастие строгому порядку эпикурейской аскезы.
Ему следовало родиться в пятнадцатом веке во Флоренции, кардиналом, тайным советником папы, чрезвычайным послом во Дворце Дожей в Венеции, и в течение долгих лет, проведенных за выпивкой, любовью, бездельем на каналах, литературным трудом и молчанием претворять в жизнь самые дьявольские, запутанные и скандальные дела католической церкви.
Я различаю во мраке над диваном его лицо – иногда оно становится мефистофелевским и насмешливым, и его красивые черные глаза, едва на них падает отблеск свечей, вдруг мечут молнии, а порой оно вновь угасает, становясь утонченным, увядшим, усталым.
Голос его полон жеманства и красок – и я получаю удовольствие от того, как в этом голосе раскрывается его хитрая душа, подобная кокетливой, наряженной и напомаженной старой грешнице.
Read more... )

«Голос его полон жеманства... в этом голосе раскрывается его хитрая душа, подобная кокетливой, наряженной и напомаженной старой грешнице...»

Вот это неправда. К счастью, сохранились аудиозаписи. Просто Казандзакису, как и всем в его кругу, было известно о некоторых сторонах личной жизни поэта – отсюда и выдуманное «жеманство».

И снова – Лоуренс Даррелл, снова его Дарли бродит по Александрии и вдруг: «... из трубы допотопного граммофона (с чувством столь сильным, едва ли не с ужасом) я услышал любительскую запись голоса старого поэта...»

Теперь и мы имеем возможность услышать этот голос: хрипловатый, усталый, немолодой, в нём печаль и мудрость, истинное знание мира – и никаких иллюзий. Это не похоже на обычное авторское чтение (когда поэты выпевают свои стихи, завывают, аж заходятся), скорее – на исполнение большим артистом, что избегает преувеличенных эмоций и стремится к строгой точности интонации.


Кавафиана Бродского

Иосиф Бродский, по-видимому, ощущал с Кавафисом духовную и творческую близость. Он неоднократно предпринимал попытки перевести Кавафиса – причем с английского перевода, поскольку греческого языка не знал; и, наконец, взялся редактировать переводы своего друга эмигранта Г.Шмакова, которые почему-то считал безупречными (смелое мнение – при невозможности прочесть исходник). Плодом совместной работы стали 19 стихотворений Кавафиса, публикации которых Шмаков уже не застал; после его смерти в 1988 году Бродский пишет переводчице С.Ильинской:

«Моя привязанность к Кавафису основана на трех изданиях его стихотворений по-английски, которые я знаю более или менее досконально. Первое из них попалось мне еще в Союзе, где-то в конце шестидесятых/ начале семидесятых. Я тогда же попытался перевести некоторые – прямо с английского. Слава Богу, что дело далеко не пошло». (Действительно, перевод с перевода – нечто совершенно невообразимое, и куда оно могло завести, даже страшно себе представить).

Read more... )

И, поскольку при любом упоминании знаменитого нобелевского лауреата положено закатывать глаза, рискуем показаться кощунниками, подводя такой вот итог: большинство переводов Кавафиса Бродским не слишком удачны и сильно уступают работам не столь прославленных людей, которые однако являются мастерами в своём деле.

"Итаку" на английском под музыку Вангелиса читает Шон Коннери:

Read more... )

Бонус: Итаки плодятся и множатся

Бродский создал и свою собственную «Итаку». До такой степени проникся Кавафисом, эллинизмом, Одиссеей? Пожалуй, всё несколько сложней. Перед нами не только весьма безрадостная и, по всем реалиям, вполне советская «Итака» – но это ещё и «Итака» шиворот-навыворот, где все образы и понятия – с противоположным знаком.

«Воротиться сюда через двадцать лет,
отыскать в песке босиком свой след.
И поднимет барбос лай на весь причал
не признаться, что рад, а что одичал.

Хочешь, скинь с себя пропотевший хлам;
но прислуга мертва опознать твой шрам.
А одну, что тебя, говорят, ждала,
не найти нигде, ибо всем дала.

Твой пацан подрос; он и сам матрос,
и глядит на тебя, точно ты – отброс.
И язык, на котором вокруг орут,
разбирать, похоже, напрасный труд.

То ли остров не тот, то ли впрямь, залив
синевой зрачок, стал твой глаз брезглив:
от куска земли горизонт волна
не забудет, видать, набегая на».

В такое место вряд ли стоило возвращаться, не правда ли. У Кавафиса Итака, конечно, скудна, убога – но не отвратительна же! А тут вместо верной Пенелопы – какая-то «давалка», вместо любящего сына Телемаха – враждебный «чоткий пацан», все вокруг орут на хамском наречии, и даже пёс и тот не признаёт, облаивает. Снижение образов, снижение речи. Да и сам Одиссей (мыслящий в таких вот образах и словесных оборотах) явно хамского происхождения. Одиссей из подворотни. Его самого тоже ждать не стоило. В общем, сплошное свинство и безнадега.
Этакое мрачное диссидентское стихо. А, по сути, очень советское. То есть советский интеллигент, поэт, долгое время всё погружался и погружался в глубоко культурную философскую лирику Кавафиса – а потом вынырнул. Отряхнулся. И остался при своём, исконном. Да напоследок плюнул в Гомера: ты обманул меня, старик.

Ну и «набегая на»... «Фишка» Бродского. Считается, что крутая.


Read more... )
[2] Перевод с новогреческого этого отрывка из книги «Путешествуя по Италии, Египту, Синаю и Пелопоннесу» – kapetan-zorbas.

kapetan_zorbas: (Default)
Философия Ницше оказала огромное влияние на молодого Казандзакиса. В 1909-м году он написал о немецком философе диссертацию, а его собственная философская работа, эссе «Аскетика», выполнена в стиле «Заратустры».
Настоящая заметка написана осенью 1939-го года во время пребывания Казандзакиса в Англии и позднее вошла в сборник путевых заметок «Путешествуя по Англии», а также (частично) в автобиографию «Отчёт перед Эль Греко». Во избежание лишней работы я скопировал сюда практически без изменений те части этой заметки, что вошли в «Отчёт» и были переведены на русский Олегом Цыбенко. Таким образом, моего перевода тут не более 20 процентов текста. Стихи Ф. Ницше цитируются в переводе Вячеслава Куприянова с немецкого оригинала.


25-е августа – это важная и горестная дата в дневнике моего сердца. Где бы в этот день ни находился, я всегда полностью посвящал его человеку, которого я так люблю, - Ницше. Вот и сегодня, спустя 39 лет после его смерти... И сейчас, когда я с утра пораньше отправился в парк на берегу Темзы, во влажном английском воздухе над изумрудно-зелёным газоном сгустилась его тень.
Никогда ещё явление этого гордого европейца, которому было тесно в границах его родины и который так презирал своих соотечественников-мещан, не было таким уместным и неизбежным. Ибо никто не прочувствовал с таким мужественным пафосом необходимость перенести воинственные инстинкты человека на более высокую, наднациональную арену.
Мы присели на скромную скамейку под пожелтевшим осенним каштаном, и я не осмеливался повернуться к нему лицом из страха, что он разгневается и уйдёт.
Мир нынче переживает тяжёлый миг, нагруженный всеми дарами лукавого. Ницше, который посеял опасное семя Сверхчеловека, по ту сторону добра и зла, по ту сторону морали, гуманизма, миролюбия, - как бы он посмотрел сейчас, с каким дионисийским содроганием, на взошедшие кровавые колосья?
Ты сеешь семя, политое твоей кровью и слезами, но оно – независимый голодный организм – уходит от тебя и его более не вернуть назад, ибо ты точно знаешь – жаль лишь, что слишком поздно – что это семя не принадлежит тебе. В твоё нутро его ввергла некая сила, своей жестокостью и бесчеловечием превосходящая любые твои помыслы.
Наши сердца суть женщины, а сеятель, мужчина, – некий грозный невидимый Дракон.
И, чтобы ещё больше умножить тайну, самое свирепое семя часто выбирает себе убежище в самых кротких и чувствительных сердцах.
Таким было твоё сердце, о Великомученник, отец Сверхчеловека.
Я  проследил все восхождения твоего мученичества по ещё теплым каплям твоей крови. Дождливым туманным утром ходил я по узеньким, покрытым грязью улочкам твоей родной деревни и искал тебя.
А потом, неподалеку от маленькой площади с великолепным готическим храмом я разыскал дом твоей матери, где ты часто находил убежище от мучительной лихорадки жизни, обретая покой и снова чувствуя себя ребенком.
Затем были божественные приморские улицы Генуи, где ты так наслаждался морем, нежным небом, скромными людьми, лёгким ветерком...
В жизни ты был таким кротким, бедным и мягким, что женщины с ближайших улиц называли тебя святым. Помнишь, ты строил планы начать очень простую, умиротворенную жизнь: «Быть независимым, чтобы независимость моя никому не мешала. Обладать сладкоречивой тайной гордостью. Спать легко, не пить крепких напитков, самому готовить себе скромную пищу, не водить дружбу с влиятельными людьми, не смотреть на женщин, не читать газет, не желать почестей, общаться только с самыми избранными, а если окажется невозможно встретить избранных, то с простым народом».
Read more... )
Я повернул голову: рядом со мной на скамейке английского парка сидел не до конца сгустившийся призрак. Над нами с рёвом пролетели два самолёта, но призрак не поднял взор, он смотрел вниз на пожухлые жёлтые листья каштана и дрожал, словно его бил озноб. 
Мимо прошел продавец газет, выкрикивая фронтовые новости: в Москве подписан германо-советский пакт, и если в небе ещё был какой-то свет, то теперь он погас.
Чингисхан носил на пальце железное кольцо, на котором было начертаны два слова: «Расти-Русти» – «Сила-Право». Наша эпоха надела это железное кольцо.
Кто провозглашал, что сущность жизни – стремление к распространению и власти и что только сила достойна обладать правами? Кто предрек Сверхчеловека? Сверхчеловек пришел, а его пророк, весь в морщинах, пытается спрятаться под осенним деревом.
После многих лет одиноких панихид, что я справлял по этому пророку-мученику, сегодня впервые я чувствовал к нему столько трагического сострадания. Потому что впервые столь отчётливо видел, что мы – тростинки свирели некоего незримого Пастуха и играем ту мелодию, которую велит нам его дыхание, а не ту, которую желаем мы сами.
Я посмотрел на глубоко посаженные глаза, на крутой лоб, на свисающие усы.
– Сверхчеловек пришел, – тихо сказал я. – Этого ты желал?
Он сжался еще больше, словно зверь, скрывающийся от погони или готовый к нападению. И, словно откуда-то с другого берега, послышался его голос, гордый и раздражённый:
– Этого.
Я чувствовал, что сердце его разрывается.
– Ты посеял, и вот всходы взошли. Тебе они нравятся?
И снова, словно с другого берега, послышался душераздирающий вопль:
– Нравятся!

Когда я, уже в одиночестве, поднялся со скамейки, собираясь уйти, над городом с ревом пронесся бомбардировщик. Самолет, который Леонардо представлял доброй искусственной птицей, приносящей летом с далеких горных вершин снег, чтобы, рассыпая его, освежать города, пролетал нагруженный бомбами.
«Так вот улетают, – подумал я, мысленно обращаясь все к тому же тихому пророку войны, – так вот улетают из разума человеческого замыслы, словно жаворонки на рассвете, но как только их начинает хлестать резкий ветер, они превращаются в голодных кровожадных пернатых хищников.
Несчастный отец взывает, протестуя в отчаянии: “Я не хотел этого! Я не хотел этого!”, но хищные птицы с громким клёкотом проносятся над его головой, словно насмехаясь над ним».
kapetan_zorbas: (Default)
(Перевод и фотографии: kapetan_zorbas; репродукции картин Эль Греко взяты с сайтов соответствующих музеев)

Эль Греко одержим желанием найти за видимым сущность, он мучит тело, вытягивает его, заливает светом, обрушивает на него свет, дабы сжечь его дотла. Беспокойный и упорный, презирающий привычные каноны искусства, увлечённый лишь своим собственным видением, художник берёт кисть, словно рыцарь меч, и пускается в путь. «Живопись, - часто говорил он, - это не техника, то есть предписания и каноны. Живопись это подвиг, озарение, действие глубоко личностное».

С возрастом вместо того, чтобы успокоиться, то есть лишиться прежнего пыла, что свойственно всем людям, Эль Греко ещё больше ожесточается. Пульс его всё учащается, а так называемое «безумие» становится всё плодотворнее. Его поздние работы – «Пятая печать», «Лаокоон», «Толедо в грозу» - уже в чистом виде пламя, там уже нет тел. Душа человека есть меч, что выхвачен из ножен – тела. И чем старше критянин становится, тем ещё дальше осмеливается идти: человек – и душа его, и тело – один сплошной меч. Тело становится всё менее материальным, оно всё более вытягивается, делаясь прозрачным, сверкающим, неземным - словно душа.

Мистики-алхимики Средневековья говорили: «Без того, чтобы сделать тела бестелесными, ничего не добиться». Эль Греко в свои поздние годы исполнил этот подвиг, замысленный алхимиками.
Read more... )
kapetan_zorbas: (Default)
(Первое посещение Казандзакисом Толедо относится к 1926 году.
Перевод и фотографии: kapetan_zorbas; репродукции картин Эль Греко и Сорольи взяты с сайтов соответствующих музеев)

Я всегда представлял себе Толедо таким, каким его изобразил во время грозы Эль Греко: высоким, аскетичным, стегаемым молниями, в то время как шпиль знаменитого готического собора, шпиль души человеческой, пронзает низкие облака. Одна сторона города, с его башнями, стенами и домами, светится в синих отблесках, а другая, полностью чёрная, проваливается в хаос. В моей голове Толедо всегда возникал неизменно с духом Эль Греко: светлый и статный с одной стороны, темный с другой, неприступный, раскинувшийся на вершине стремления, откуда, по словам одного византийского мистика, начинается не безмятежность, но божественное помешательство.

(Знаменитый «Вид Толедо» (1596—1600) и реальный вид города сегодня – изменений не слишком много)

Но когда я добрался до Толедо и начал подниматься по его узким улочкам, было тихое прелестное утро, женщины возвращались со знаменитой арабской площади Сокодовер с корзинами полными зелени и красных перцев, тяжелые колокола собора ударили глубоким усталым голосом, двери залитых светом домов были распахнуты, а в прохладных двориках девушки поливали цветы в узорчатых горшках. Я ожидал грозной встречи в виде молнии, пожара или великой идеи, но она приняла образ лёгкого весеннего ветерка; так часто бывает.

(Сокодовер, главная площадь города)

Жаль, что  в знаменитых древних городах мы ищем живописные руины или романтическое запустение и сплошь яркие декорации, которым так радуется наше поверхностное воображение. Крайне сложно взглянуть на какое-либо место своими глазами, когда до тебя тут успел побывать какой-нибудь великий поэт. Так называемая «Испания» это выдумка нескольких поэтов, художников и восторженных туристов; с тех пор коррида, мантильи, кастаньеты, цыгане Гранады, сигары Севильи и сады Валенсии будоражат фантазию.

Я силюсь избавиться от этого ига. Как сказано в житиях, у человека на плечах сидят  два невидимых духа: на правом – ангел, а на левом - демон. Тем утром я ощутил, как эти двое рассматривают и обсуждают Толедо.

(Мост Алькантара)

Демон, поджав тонкие губы, саркастично процедил: «И это тот имперский город, знаменитый Толедо, который мы так жаждали увидеть? Вот это тяжёлое перегруженное здание – тот самый знаменитый собор? Вот этот пыльный обшарпанный мост – тот самый великолепный Алькантара?  Вспомни города, от чьего вида наше сердце затрепетало - Иерусалим, Миконос, Москву! Вспомни Самарканд и Бухару! Вспомни Ярославль, Новгород и Ассизи! А теперь гляди и не дай романтическим чувствам обмануть себя. Какие тут вонючие улицы, какие страшные женщины, нестерпимые толпы туристов, какая скука! Пошли отсюда!»

А ангел тихим и нежным голосом шептал мне в правое ухо: «Пойдем смотреть Эль Греко».
Read more... )
kapetan_zorbas: (Default)
Вторым пророком испанского возрождения стал Анхель Ганивет, полная противоположность Хоакину Косте, не арагонский лев, а страстный и сладкоголосый соловей Андалусии.

Анхель Ганивет родился в чувственной Гранаде. Худощавый, смуглый, с древней арабской утончённостью, ещё совсем молодой, с книгой в кармане, – почти всегда это был Вергилий или Гораций, – он тихо обсуждал философские или политические вопросы в жарких садах Альгамбры.

В двадцать лет он приехал в Мадрид, где познакомился со столичной аристократией духа. Когда в кафе «Леванте», что неподалёку от Пуэрта-дель-Соль, он открыл рот и заговорил, все его друзья слушали с наслаждением, дивясь его мудрости и сладости его голоса. Ганивет был изысканной светской личностью широких взглядов; он любил жизнь и её радости, жадно отдаваясь им, однако ему было предначертано в возрасте тридцати лет покончить с собой из-за женщины – в Риге, где работал консулом, он бросился в реку и утонул.

(Мадрид, Пуэрта-дель-Соль)

В противоположность Косте, Ганивет сосредоточил своё внимание на преимуществах испанской нации; он страстно любил народные песни и Дон Кихота. Он глубоко верил в то, что испанский народ, опираясь исключительно на свои преимущества, может создать совершенно другую культуру, более глубокую, более человечную, чем современная европейская культура. «В нашем доме две двери, - писал он, - Пиренеи и Гибралтар, одна дверь в Европу, другая в Африку. Испанское возрождение может случиться лишь тогда, когда мы сосредоточим все свои силы и усилия внутри нашего дома. Нам нужно закрыть на замки, на засовы, цепями все двери, откуда выходил и рассеивался испанский дух». Грубый фанатичный арагонец обращает взор на Европу и от нее ждёт спасения, а утончённый, культурный, европеизированный до мозга костей Ганивет презрительно отворачивается от Европы и заклинает Испанию остаться верной своей душе.

Личность Ганивета была сложной, богатой, полной противоречий, в чём он сам с горечью признаётся: «В глубине моей скромной души скрывается стыдливый дуализм: я отталкиваюсь от низов, движимый инстинктом; я смотрю вверх, движимый любовью, но остаюсь посередине. Моё место ужасно: мне невыносимы и те, кого я оставляю позади, и те, кто находятся впереди меня. Те же, кто находятся посередине, кажутся мне ещё хуже». Аристократ Ганивет смотрит на народ взглядом художника. Он любит то, чем живёт и что творит народ: песни, вышивку, танцы, праздники, костюмы. «Любая народная песня, - говорил он, - затрагивает мою душу гораздо глубже любого гениального стихотворения». Или вот он пишет: «Дороги, деревни, города обладают голосом. Иногда я слышу, как они говорят: «Здесь нет души, потому что нет произведения искусства, которое давало бы цель и оправдание всем этим камням, землям и черепицам».

Ганивет был противником всеобщего права голоса. Он считал испанский народ необразованным, отсталым и опасался, как бы политические свободы не сыграли с ним злую шутку. «Говорить о демократии в Испании – утопия. Наше естественное правительство это жестокая и сильная власть, соответствующая нашему национальному характеру. Демократическая филантропия кажется нам умаляющей достоинство, поскольку мы все короли в наших домах и частной жизни. Но для спасения Испании я не призываю какого-нибудь гениального диктатора. Он стал бы искусственной головой на теле нации, и когда бы ушел, то оставил бы нас ещё более разорёнными».
Read more... )
kapetan_zorbas: (Default)
(Этот фрагмент книги «Путешествуя по Испании», относящийся к 1933-му году, чрезвычайно характерен для путевых заметок Казандзакиса: читателю предлагаются политико-культурологические зарисовки крупного города со славной историей. Русскоязычному же читателю, на мой взгляд, будет любопытно проследить за развитием всё тех же вечных «проклятых вопросов», которые, естественно, в своё время волновали и испанцев: существует ли особый испанский путь или долг нации – следовать в европейском русле? Какова роль интеллигенции? – да-да, вовсе не только в России, как принято сейчас считать, имеется такой слой, как интеллигенция, силящаяся найти выходы из кризисных ситуаций нации. Фотографии, кроме репродукций картин, взятых с сайта музея Прадо, сделаны мной в феврале этого года. Перевод также мой) 

Ликующий оазис, что венчает собой пустынное суровое плоскогорье. Самая высокая из европейских столиц: ближе всего к небу. Правы андалусийцы, когда говорят, что «трон испанского короля – первый после трона Господа».

В самом сердце бесчеловечной засухи Новой Кастилии упрямая королевская воля разбила этот шумный разноцветный шатёр, подлинное чудо пустыни. Чтобы оценить это чудо, нужно преодолеть расстояние от Авилы до Мадрида пешком. Точно так же, когда не первый день шагаешь по Синайской пустыне, поражаешься, замечая среди пустынных горных хребтов и песков, что дышат жаром, дивный сад – оливковые, миндальные, апельсиновые деревья – рядом со знаменитым монастырём. Словно привиделся мираж. И в самом деле, как ещё назвать осуществленное желание человека в безграничном ужасе пространства и времени, как не миражом, длящимся мгновенье – несколько веков – промеж двух убийственных ледников; вот он гаснет, и вновь воскресает, и опять, и опять – пока вновь не обратится в пламя Земля.

(Типичный пейзаж Мадридских предместий)

Так же вдруг и в этой кастильской пустыне, с жёлто-красной землёй, с пепельно-зелёным гранитом, радость от встречи с Мадридом лишь усиливается. Поскольку вместе с радостью ощущаешь еще и гордость за волю и упорство человеческое.


(Мадрид, собор Альмудена и один из его витражей. Испанцам при всем их традиционализме не чужда и жажда новизны, даже в отношении религиозных объектов)

Мадрид воистину есть триумф духа. Он повышает уверенность человека в своей добродетели, – говоря о «добродетели», я имею в виду упорство и силу, – и потому Мадрид с самого начала становится тебе симпатичен как символ человеческой победы.Read more... )

kapetan_zorbas: (Default)
«Аттический пейзаж обладает воистину невыразимым, проникновенным волшебством. Здесь, в Аттике всё словно подчинено простому, уверенному, соразмеренному стилю. Здесь всё обладает изяществом и благородным спокойствием. Скудная сухая земля, сребролистые масличные деревья, стройные аскетические кипарисы, игривые отблески солнца на камнях, но превыше всего – прозрачный, лёгкий, одухотворённый свет, всё одевающий и всё обнажающий.
Аттический пейзаж указывает, каким должен быть человек: хорошо сложенным, немногословным, чуждым чрезмерной роскоши, сильным и вместе с тем способным обуздать свою силу и удержать в пределах фантазию. Иногда аттический пейзаж приближается к границам строгости, но никогда не преступает их, оставаясь в пределах жизнерадостной, уступчивой серьёзности.
Но иногда среди этой серьёзности появляется улыбка – редкие сребролистые масличные деревья на иссушенном склоне, свежие сочно-зелёные сосны, олеандры на берегу совсем белого пересохшего русла или пучок диких фиалок между раскалённых чёрно-голубых камней. Все противоположности здесь соединяются и сочетаются друг с другом, достигают согласия и образуют высшее чудо – гармонию».
Никос Казандзакис, «Греческий пейзаж»

(фотографии здесь и далее: kapetan_zorbas)
В водах Саронического залива, омывающего Аттику, располагаются несколько изумительных жемчужин – островов со славной историей и великолепными греческими пейзажами. Год назад я выкладывал здесь беглый фотоотчёт по Эгине, а сегодня хочу рассказать о моём, пожалуй, самом любимом греческом острове – Идре.
Впервые мне довелось оказаться на Идре в середине 90-х, в рамках стандартного однодневного круиза Эгина-Порос-Идра, традиционно предлагаемого в любом туристическом бюро в Афинах. И если Эгина с Поросом показались мне просто милыми островами, то в случае с Идрой я сразу отметил для себя что-то особенное… На этом острове хотелось не просто погулять пару часов, но встретить закат или рассвет, а то и пожить хоть с недельку. Первое, что тут поражает, это полное отсутствие автомобильного движения – на всём острове есть лишь пара мусоровозов и одна полицейская машина. Вот как выглядит стоянка «такси» в главном порту Идры:

Начиная со средних веков Идру населяли рыбаки и моряки, которые с каждым поколением становились всё более профессиональными мореплавателями и успешными торговцами, благодаря чему к началу XIX-го века Идру стали называть «маленькой Англией» - столь велико для такого небольшого острова было число богатых судовладельцев. Население острова тогда составляло порядка 25 000 человек, а флот насчитывал около 120 современных хорошо оснащённых судов, позволявших вести морскую торговлю, не опасаясь кораблей Османской империи и средиземноморских пиратов. Тогда и были построены богатые особняки, 6 монастырей и более 300 церквей, представляющих ныне архитектурное наследие острова. Сегодняшняя Идра это туристическое место, посещаемое, главным образом, самим греками. Но 200 лет назад то была самая настоящая морская столица Греции – с началом греческой войны за независимость этот маленький остров дал стране несколько десятков адмиралов, включая командующих флотом, а корабли острова приняли участие практически во всех морских сражениях той войны. О былых временах напоминают массивные бастионы, закрывающие вход в воронку маленького порта.

«Словно некое таинство, замки завораживают душу человеческую. Когда среди равнины вдали у горизонта неожиданно взмывает вверх крутая гора, на вершине которой просматривается венец из полуразрушенных крепостных стен, башен и бойниц, душа вдруг вздрагивает, исполняясь отваги. Она словно хватается за оружие, готовая принять и тут же осуществить великие решения. Низменная, подавленная равнина с трясинами, отроги горы и её вершина с горделивой короной – зримое отображение души человеческой. Внутри нас как бы извиваются тропинки, строятся сёла, проходят люди и животные, - и всё это мы отдаём, стремясь однако удержать нерушимо самую высокую, саму неприступную твердыню нашей души. Замок напоминает об этой твердыне, которую мы стремимся удержать навсегда, об этом последнем прибежище совести, достоинства, мужества».
Никос Казандзакис, «Греческий пейзаж»

Read more... )

 
kapetan_zorbas: (Default)
(Первое своё путешествие по Испании Казандзакис совершил в 1926-м; десять лет спустя он повторно едет в эту страну, – теперь уже раздираемую гражданской войной, –  в качестве журналиста и берёт интервью у Франко и Унамуно. Мигель де Унамуно, философ, писатель, общественный деятель, крупнейшая фигура испанской литературы, первоначально поддержал франкистский мятеж, но уже вскоре выступил с его решительным осуждением. Приводимая ниже беседа относится к 1936-му году, незадолго до смерти Унамуно; позднее она была включена в сборник заметок Казандзакиса «Путешествуя по Испании». Унамуно предстаёт здесь эдаким Дон-Кихотом, не примыкающим ни к одной из противоборствующих сторон: ни к правым, ни к левым – позиция, близкая и самому Казандзакису; впоследствии он ею наделит многих своих литературных героев.)

Мне не хочется покидать Саламанку, не увидев колючего ежа, Унамуно. Я  хожу взад-вперёд по осеннему саду, что за церковью Санта-Мария-де-лос-Кабальерос, и жду, когда придёт пора постучаться к нему в дверь.
Листья уже пожелтели, тополя сияли золотом, три больших чёрных кипариса, неподвижные, неизменные зимой и летом, застыли в раскалённом вечере, а я формулировал про себя два великих вопроса, что собирался задать Унамуно:
1)         Каков долг современного человека духа? Принять участие в борьбе? И на чьей стороне?
2)         Каким вам видится нынешний миг, в котором оказалась Испания и весь мир? Надвигается новая война, она уже пришла, в Испании происходит первая пристрелка. Возможно ли (и надо ли) этому препятствовать?
Я постучал и вошёл в длинный узкий кабинет, почти пустой: несколько книг, два больших стола, на стенах два романтических пейзажа. Большие окна, яркий свет, на письменном столе открытая книга на английском языке. Я прислушался; из конца коридора донесся звук приближающихся шагов Унамуно: усталая, шаркающая, старческая походка. Куда делась та размашистая поступь, та юношеская лёгкость, которой я всего несколько лет назад любовался в Мадриде? И когда открылась дверь, я увидел, что Унамуно резко постарел, исхудал, сгорбился. Но взор его оставался горящим, быстрым, стремительным, как у тореадора. Не успел я открыть рот, как Унамуно уже мгновенно выскочил в центр арены:
- Я в отчаянии! – воскликнул он, сжимая кулаки. – То, что происходит здесь, где воюют, убивают друг друга, сжигают церкви, произносят литании, вздымают красные флаги и знамёна Христовы, - вы думаете, всё это происходит потому, что испанцы верят? Одни в Христа, а другие в Ленина? Нет! Нет! Послушайте, прислушайтесь хорошенько к тому, что я вам сейчас скажу: всё это происходит потому, что испанцы не верят ни во что! Ни во что! В ничто! Они десперадос. Ни в одном другом языке нет такого слова, ибо нет такого понятия. Десперадос – это тот, кто отлично знает, что ему не за что ухватиться, кто ни во что не верит и, ни во что не веря, впадает в ярость.
Унамуно на мгновение умолк и уставился в окно.
- Как там дела в Греции? – спросил он.
Но, не дождавшись ответа, снова ринулся на арену:
- Испанцы охвачены безумием! – воскликнул он. – И не только испанцы, но весь сегодняшний мир. А почему? Потому что духовный уровень молодёжи по всему миру упал. Они не просто презирают дух, они его ненавидят. Они ненавидят дух – вот что отличает сегодняшнюю молодёжь во всем мире. Их интересует спорт, действие, война, классовая борьба – как вы думаете, почему? Потому что они ненавидят дух. Они говорят, что хотят опереться на действительность; говорят, что испытывают отвращение к романтизму, сентиментальности и абстрактным идеям. Почему, как думаете? Да потому что они ненавидят дух! Уж я-то хорошо знаю современную молодёжь, модернистов! Они ненавидят дух!
Он встал и подошёл к своему письменному столу, схватил раскрытую книгу на английском языке; найдя подходящую фразу, прочёл её вслух.
- Видите? – сказал он. – Они ненавидят дух!
В этот момент я поспешил задать ему вопрос:
- Что же тогда должны делать те, кто ещё любят дух?
Унамуно, редкий случай, услышал вопрос. Он ненадолго умолк и вдруг разразился снова:
- Ничего! – воскликнул он. – Ничего! Лик истины ужасен! Каков наш долг? Сокрыть истину от народа! Ветхий Завет гласит, что тот, кто узрит лик Бога, умрёт. Даже сам Моисей закрыл своё лицо, потому что боялся воззреть на Бога. Такова же и истина. Нужно обманывать, обманывать народ, дабы у него, несчастного, была сила и желание жить. Знай он правду – уже бы не смог, уже бы не захотел жить. Народу нужен миф, заблуждение, обман – вот что поддерживает его в жизни. Да вот, на эту страшную тему я написал книгу, свою последнюю, возьмите!
Он ожил, вены его снова наполнились кровью и вздулись, щёки пылали, тело напряглось, словно помолодев. Одним прыжком  он метнулся к книжному шкафу, вытащил оттуда какую-то книгу, быстро написал на ней несколько слов и вручил её мне:
- Держите! «Мученик Сан-Мануэль Буэно». Прочтите и сами всё поймёте. Главный герой тут католический священник, который не верит в бога, однако стремится передать народу веру, которой у него самого нет, чтобы дать народу силы жить. Жить! Ибо он знает, что без веры, без надежды, народу не выжить.
Он саркастически и печально усмехнулся.
- Я уже пятьдесят лет как не исповедовался, однако сам исповедовал  священников, монахов, монахинь. Меня не интересуют священнослужители, что много едят, пьют или обогащаются; меня больше интересуют те, кто любят женщин – вот эти страдают. А ещё больше меня интересуют те, кто потерял веру. Трагедия таких людей поистине ужасна. Таков и герой моей книги, Сан-Мануэль Буэно. Вот, смотрите!
Унамуно принялся стремительно перелистывать книгу, наконец нашел фразу:
- «Истина есть нечто ужасное, невыносимое, смертоносное… Простой народ, узнай он её, не смог бы больше жить, а он должен жить, жить…»
Он резко вырвал несколько страниц и начал читать. Он всё читал, читал, сходя с ума от звука своих слов и своего голоса. Прочтя все эти страницы, он остановился:
- Ну, что скажете? – спросил он меня. – Что вы думаете?
- Как и к концу античной цивилизации, - ответил я, - так и сегодня диалектический ум значительно отошёл от того, что есть ценного в жизни. Мы не верим больше в миф, и жизнь потому чахнет. Мне кажется, диалектическому уму пришла пора уснуть. Уснуть, дабы пробудились глубокие созидательные силы человека.
- То есть, новое средневековье? – воскликнул Унамуно, и глаза его метали искры. – То же самое говорил и я! То же самое я однажды сказал Валери: «Разум не в силах переварить достигнутые им же успехи. Ему лучше сделать передышку»[1].
В этот миг под окнами послышалась музыка, суматоха, солдаты радостно кричали: «Поднимайся, Испания!» Унамуно напряженно вслушивался. Гул утих, и снова раздался голос старца Испании, теперь уже усталый и печальный:
- В этот переломный момент, через который проходит сейчас Испания, нужно было... я обязан был присоединиться к военным. Они принесут порядок. Они в состоянии его навести, ибо знают, что такое дисциплина. Не слушайте никого, я не стал «правым», не предал свободу! Но сейчас возникла абсолютная необходимость в наведении порядка. Однако я скоро поднимусь и снова начну сражаться за свободу, в полном одиночестве. Я ни фашист, ни большевик. Я один!
Я попытался сменить тему разговора, ибо видел, как страдает этот убелённый сединами воин, но Старец не отступил:
- Я один! – снова воскликнул он и поднялся. - Один, как Кроче в Италии![2]



перевод: kapetan_zorbas

[1] Поль Валери, французский поэт, эссеист, философ
[2] Бенедетто Кроче, итальянский философ, политик, историк, один из немногих оппонентов фашизма, избежавших убийства или тюремного заключения
kapetan_zorbas: (Default)
(Настоящая заметка была написана под грохот бомбардировок Англии нацистской Германией и опубликована в сентябре 1940-го года в журнале «Неа Эстия», за месяц до вторжения итальянских войск в Грецию; позднее она вошла в сборник «Путешествуя по Англии». По мнению греческого писателя Н.Вреттакоса, одного из биографов Казандзакиса, она свидетельствует лишь о том, насколько в этот период Казандзакис потерял связь с реальностью. Тем не менее, эта заметка представляет собой большой интерес не только как размышления свидетеля той эпохи – нельзя не отметить и её перекличку с некоторыми современными проблемами, как то: ускорение времени, трудность для отдельной личности найти своё место в стремительной смене событий, устаревание классической литературы.)


Современному человеку вряд ли удастся избежать внутреннего или внешнего давления, толкающего его примкнуть к какому-либо лагерю. К левому или правому, если душа в человеке жива; или к центру, если его добрая и отсталая душа по-прежнему надеется обойтись логикой и моралью. Однако сегодня всем управляют гром и молния. Наивные миролюбивые души, не способные переносить кровь, несправедливость и непрекращающиеся беды, не смогут выжить в той жаркой атмосфере, что установилась на Земле.
И тот, кто до сих пор настаивает на служении «Духу», должен – если хочет спастись – чётко осознать, в чем состоит его долг, какой может быть его миссия, и с достоинством занять своё место в охваченном бурей современном мире.
Мы вступили в эпоху, которая, возможно, затянется лет на двести и в которой война надолго сменит вооружённый мир. Изменятся ценности, вновь оживут древние добродетели, что на время атрофировались, уступив место культуре, - страстная жажда опасности, культ героизма, дьявольская активность.
Никогда ещё молодёжь во всех по-настоящему живых нациях не находилась в состоянии такого первобытного, таинственного, кипучего энтузиазма, как сегодня. Она вдохновлена «магическими» массовыми лозунгами, своего рода заклинаниями, что взывают вовсе не к чистой логике или свободному духу, но хоть и к менее просвещённым, зато более глубоким и плодотворным силам, которые таятся уже не в голове или сердце человека, но в его чреслах.
Но, быть может, эти силы, столь презираемые нежными упадочными интеллектуалами и одновременно вызывающие в них такой страх, не всегда обновляли землю?
Дабы вынести объективное суждение, свободное от сиюминутных страстей, нам нужно высунуться из маленькой бойницы нашего времени и заглянуть дальше.
И не страшиться, но верить в ту глину, которую мы зовём человеком и которую не так-то легко стереть в порошок.

Но как определить долг интеллектуала в сегодняшней всемирной материальной и духовной мобилизации?
Мне вспоминается небольшой разговор, какой произошёл у меня с одним юношей сентябрьским днём в Лондоне.
Он услышал сирены, что завыли, распознав первые вражеские самолёты, и прервал лирическую песнь, сочинённую им для возлюбленной, которая его бросила, оставив в отчаянии, и оттого ему казалось, что в отчаянии пребывает и всё сущее.
- Культуре настал конец, – захныкал он. – Пришли варвары, что теперь с нами будет? Куда податься, где найти прибежище нам, людям духа?
Он считал, что мы с ним одного поля ягоды. И ещё считал, что миру пришел конец, раз от него ушла возлюбленная. Женщина. Или идея, в которую он верил. Или надежда, на которой он, глупец, строил свою жизнь.
- Уходи в монастырь! - воскликнул я со смехом.
- Как ты можешь смеяться? – упрекнул он меня, поджав анемичные губы.
- Я вспомнил, - ответил я ему, - одного милого и приветливого старичка, жившего на Крите в годы моего детства. Он всегда выходил из дома в платке, зелёном с красной вышивкой. Старый музыкант, он давал уроки игры на гитаре; худой, больной, в широких башмаках, подвязанных резинкой. Его звали Миртеос. Круглый год зябнувший, ковылял он сквозь шумный рынок, производя комичное и грустное впечатление. Критяне, хоть его и любили, подтрунивали над ним. Подмышкой он всегда держал продолговатую книгу, напоминающую бухгалтерскую, и с тех пор торговцы каждого умника нарекали Миртеосом. Как только они видели, что какой-нибудь юноша вместо того, чтобы играть, смеяться или бегать за девушками, склоняется над книгой, то кричали ему: «Э, Миртеос ты несчастный!» Такими вот Миртеосами мне видятся практически все интеллектуалы нашей эпохи.
Read more... )
kapetan_zorbas: (Default)

(Казандзакис прибыл в Японию в марте 1935-го года в качестве корреспондента газеты «Акрополис». Там он посетил такие основные города страны, как Токио, Киото, Осака, Нара, а уже в апреле отправился в Китай, где провёл ещё две недели. Впечатления от этой поездки подтолкнули его к написанию романа «Сад камней» - правда, по мнению многих исследователей его творчества, наиболее слабого в библиографии писателя. А настоящая заметка вошла в сборник «Путешествуя по Японии и Китаю»)

Мы уже поднимаемся к побережью Китая, приближаясь к Гонконгу. На пароходе, за обеденным столом, мы сидим вшестером: француженка, молодой пианист (причудливая смесь: отец – неаполитанец, мать – японка), поляк-скрипач, врач-индиец, возвращающийся из Лондона, а напротив меня – полноватый пожилой японец Каваяма-сан.

Низкого роста, тучный, серьёзный, он редко присоединялся к нашим разговорам, не смеялся, не курил, не пил, не играл в карты. Однако его руки с любопытством и чувственной настойчивостью ощупывали стол, хлеб, фрукты, детей. Разговаривая, он поджимал губы подобно старой деве; слова слетали с его изогнутых губ с торжественностью и нежностью, и он в экстазе закрывал глаза, когда видел что-то, что ему очень нравилось – будь то фрукт, чайка или закат.

Подобно всем японцам, он тоже любил рукой или взглядом всё гладить. Но в этих его ласках мне чудился некий нюанс – словно он ласкал тайно, украдкой, торопливо, стесняясь, будто совершая грех.

Мы подружились. Он нарисовал в моём блокноте священную гору Японии, Фудзи. Как она выглядит зимой, покрытая снегом, и летом – под безоблачным небом. Он со знанием и страстью рассказывал о природе – о тех таинственных, часто меняющихся красотах, какие свет придаёт пейзажу, о полёте разных птиц, о том, как вертятся и бьют хвостами разные рыбы, играя в волнах…

  Точно так же, со знанием и страстью, он любил свою нацию – её правителей, поэтов, художников, крестьян, рыбаков. Разговаривая, он странно жестикулировал – с силой прикладывал сжатые кулаки к животу и медленно тянул их вверх, раскрывая перед собой. Словно он совершал харакири, разрезая снизу вверх живот, вытаскивая внутренности и предлагая их в жертву.

И вдруг молния озарила мой разум. Всё прояснилось: жесты, слова, серьёзность, нежность, скрытая чувственность.

- Каваяма-сан, да вы же христианин! – воскликнул я, не в силах сдержаться.

Японец улыбнулся, с блаженством закрыл глаза и перекрестился.

Я обрадовался. Мне доводилось видеть Христа в самых разных частях света. Доводилось видеть его феллахом в лохмотьях неподалёку от Судана и в грубом волчьем тулупе в какой-то лапландской хижине неподалёку от Архангельска. Как-то раз на Афоне, в Григориате мне довелось увидеть узкоглазую Богородицу, жёлтую, с широкими скулами, подобную китаянке. И однажды мне приснилась Богородица в образе пастушки, в толстой шерстяной шубейке, со связкой золотых дукатов на шее, в красных царухи, взбиравшаяся на гору, а на спине её висела грубая люлька, в которой лежал пастушок-Христос. А сейчас настал миг мне полюбоваться Сыном Марии, одетым в кимоно, в саду хризантем, пьющим чай со своими учениками-кули.

Я алчно склонился над этим японцем-христианином, которого мне послала судьба. Мне не терпелось понять, каким образом религия стойкости и обожествление будущей посмертной жизни преобразила героическую, полную любви к этой земле, японскую душу.

- Мне казалось, - сказал я, - что естественной религией японцев является синтоизм, поклонение предкам. Японская земля была создана богами и продолжает непрерывно создаваться родителями, что покидают этот мир. Ваша естественная религия – это поклонение японской земле. «Японец, - как сказал один ваш великий предок, - не испытывает необходимости в молитве. Ему достаточно того, что он просто живёт на японской земле, таким образом постоянно пребывая в молитве». Так как же сейчас вашими душами овладела религия, которая отрицает границы родины и нации и переносит все надежды человека из этого мира в следующий?

Каваяма-сан закрыл глаза, словно погрузившись в глубокое раздумье. Затем открыл их, улыбнулся и сказал:

- Душа японца разом и проста, и запутанна. Она причудлива, тропы её неисповедимы, и европеец рискует в них заблудиться.

- Но я не европеец, - возразил я. – Я родился между Европой и Азией и потому понимаю.

- Я не хотел вас обидеть, - сказал мой собеседник, всплеснув своими пухлыми руками. – Но сейчас, направляясь в Японию с целью познакомиться с её душой, вам следует держать в уме некоторые из отличительных черт этой души. В первую очередь, вот какие:

1. Душа японца очень легко перенимает иностранные идеи.

2. Но перенимает их не рабски, а скорее растворяет в себе, обладая огромной ассимилирующей силой.

3. Растворив и усвоив, она приводит их в гармонию со всеми своими предыдущими идеями. И, таким образом, новые идеи составляют со старыми гармоничное и неразрывное целое.

- Нашей первой, подлинно-местной религией является синтоизм, поклонение предкам. Но вдруг в 552-м году из Кореи к нам пришла новая религия – буддизм. Мы её приняли, но не без сопротивления – она бы не смогла в нас укрепиться, если бы мы её не ассимилировали и не привели в гармонию с нашей предыдущей религией. Как мы могли принять Будду в качестве высшей вершины, когда веками почитали великую богиню Солнца, Аматэрасу? Старая вера сопротивлялась новой. Эта борьба продолжалась примерно три столетия, пока не появился великий священник Гиоки и не нашёл решение: Будда и Солнце есть один и тот же бог, только в Индии он принял облик Будды, а в Японии – облик Аматэрасу. И японская душа тотчас же, уже без всякого сопротивления, приняла новую религию. Почему? Потому что смогла ассимилировать и примирить её с предыдущей верой, синтоизмом.

- То же самое сейчас начинает происходить и с христианством. Нас, японцев, христианство привлекает не своей идеологией, этикой или церемониями. Оно нас привлекает потому, что в его основе лежит жертвенность. Жертвенность составляет суть христианства. (И японец снова сделал похожий на харакири жест, причём с такой страстью и выразительностью, что я отдёрнул назад голову, дабы меня не забрызгало его внутренностями.)

- Жертвенность, вот что пленяет нас, японцев, и делает нас христианами, ибо она есть самое сокровенное желание нашей нации. Принести себя в жертву земле предков. Принести себя в жертву Микадо, потомку великой богини Солнца. Принести себя в жертву своей чести, сделав харакири. А сейчас христианство делает шаг ещё дальше: принести себя в жертву чему-то, что превыше твоей индивидуальности, превыше царей и твоей нации; принести себя в жертву человечеству. Это – вершина жертвенности!

- И много среди японцев христиан?

- У нас 1708 церквей по всей Японии и 254 тысячи христиан. Пока немного. Но мы знаем об особенностях японской души и потому смотрим в будущее с уверенностью. Нет, не победы мы ждём, но слияния. У нас новое мировоззрение всегда стремится не уничтожить старое, а примириться с ним, слиться и стать единым целым.

Японец снова закрыл глаза и умолк. А я поднялся на носовую палубу: мы уже миновали Сиамское море и приближались к Гонконгу. Прелестные островки, сплошь голые, подобные телам, что искупались, а теперь греются и обсыхают на солнце. А промеж них снуют экзотические китайские парусники, с широкой, высокой кормой, смазанной смолой, и с тонкими закрученными носами, что возвышаются над водой, словно измученные жаждой драконы. А раскрытые паруса, тёмно-кофейного цвета, напоминают крылья огромной летучей мыши.

Нас окружают широкие и низкие лодки, на которых рыбаки круглый год живут целыми семьями. Отец семейства направляет лодку длинным веслом, закреплённым на корме; его жена, вечно согнувшись, стирает, штопает, готовит еду или ловит вшей на головах своих детей. А старший сын, весь голый, с кормы кричит нам: «Ао! Ао!», чтобы мы бросили ему несколько монет, а он бы нырнул за ними и достал их зубами со дна моря.

В Гонконге я вышел вместе с японцем-христианином. Сойдя на берег, я замер в восхищении: узкие улицы, флаги-вывески с чёрными, красными и зелёными иероглифами, молчаливые женщины, которые шьют или готовят, сидя на корточках прямо на тротуарах; мандарины в чёрных шёлковых шляпах и с редкими козлиными бородами; кули, что, тяжело дыша, таскают рыбу, рис, сахарный тростник; гортанные крики, зияющие канавы, тошнотворные китайские запахи – словно вдруг поднялся занавес, и передо мной предстал китайский город.

Я бросил взгляд подобный сети, чтобы объять это зрелище, и повернулся к своему японскому товарищу. Тот мягко, но настойчиво взял меня под руку.

- Идёмте, - взволнованно сказал он мне, - идёмте. Здесь в Гонконге есть большая церковь. Пойдемте, помолимся.

- Вон там на углу, - ответил я, - я вижу палатку, полную фруктов – ананасов, манго, папайи, помело. Я, пожалуй, отправлюсь туда.

Так мы разошлись. Вечером, когда по всей горе зажглись огни, и ночной Гонконг предстал во всём своём великолепии, я вернулся на пароход. На лестнице я повстречал своего друга. Я, радостный, держал в руках корзину с фруктами, а мой друг, хоть был и с пустыми руками, но тоже светился радостью.

- Все дороги ведут к радости, - сказал он мне с лёгким укором.

- Да, но мне по душе дорога фруктов, - со смехом ответил я и вручил ему тяжёлую гроздь бананов.

перевод kapetan_zorbas

Печать Казандзакиса


Печать Никоса Казандзакиса, ставшая эмблемой греческих изданий его книг, которую сам он называл «священным колесом синтоизма» и которая была выложена чёрно-золотистой мозаикой на притолоке его дома на острове Эгина. В центре знаменитый символ Инь-Ян, означающий первичные космические силы, женскую и мужскую, Луну и Солнце. 8 триграмм из сплошных и пунктирных линий по всему периметру символизируют вечную игру элементов, составляющих всё сущее.

kapetan_zorbas: (Default)

Все в Греции – горы, реки, море, равнины, – «очеловечивается» и говорит с человеком почти человеческим языком. Все это не давит, не угнетает человека, но становится его другом и помощником в созидании. Смутный, нечленораздельный клич Востока, проходя сквозь свет Греции, обретает четкость, очеловечивается, становится Логосом-Словом. Эллада – это фильтр, посредством упорной борьбы претворяющий грубое животное в человека, восточное рабство – в свободу, варварское опьянение – в трезвое размышление. Дать лик безликому, меру – безмерному, уравновешивая сталкивающиеся друг с другом слепые силы, – вот какова миссия многострадальной земли и моря, имя которым – Греция.

Истинное наслаждение и сокровище великое – путешествовать по Греции. Греческая земля так обильно полита слезами, потом и кровью, греческие горы столько раз становились свидетелями борьбы человеческой, что сама уже мысль о том, как эти горы и эти берега становились сценой, на которой была сыграна драма судьбы белой расы, вызывает содрогание. Была сыграна судьба человека. Несомненно, где-то здесь, на этих берегах столь изящных и игривых, свершилось чудо превращения животного в человека.

Этот отрывок из путевых заметок Казандзакиса в переводе Олега Цыбенко я где-то около года назад обнаружил в Интернете, когда собирал необходимые мне материалы о творчестве греческого писателя. Отрывок этот размещен на страничке Олега Цыбенко в рамках конкурса «Музыка перевода», который уже не первый год проводится бюро переводов Itrex, что подало мне идею тоже заявиться в этом году со своими «Братоубийцами». В итоге, мой перевод, фрагмент первой главы «Братоубийц», был специально отмечен как лучший с новогреческого - наверное, максимально возможный результат в данных условиях, так как претендовать на главные призы с языком, который знаком буквально горстке людей, тогда как абсолютное большинство из членов жюри и других участников просто лишено возможности отследить адекватность перевода, было бы несколько самонадеянно.

Впрочем, главным своим достижением я считаю совсем не это – мой вклад в популяризацию творчества Казандзакиса на этом конкурсе весьма лестно оценил Олег Цыбенко – человек, в своё время осуществивший прямые переводы наиболее известных произведений Никоса Казандзакиса, т.е. непосредственно с новогреческого, что не могло не оказать влияния и на мой подход к переводам греческого классика, так как я впервые познакомился с его творчеством именно через призму переводов О.Цыбенко. Пожалуй, лучшего свидетельства того, что я в своих переводах иду верным путём, и быть не может. Сам Олег является неоднократным лауреатом этого конкурса, а в нынешнем году был отмечен в области перевода с древнегреческого. Всем, интересующимся греческой, да и просто хорошей литературой, рекомендую посетить его конкурсную страничку (http://konkurs.itrex.ru/competitor/99), где можно ознакомиться с его переводами Казандзакиса, Кавафиса, Сефериса других классиков как новогреческой, так и мировой литературы.

И несколько слов по поводу завершившегося конкурса.

Read more... )

kapetan_zorbas: (Default)
(из сборника путевых заметок «Путешествуя по Японии и Китаю», написанных для газеты «Акрополис» в 1935-м году. Перевод с новогреческого: kapetan_zorbas)


Как-то раз на одной узенькой пекинской улочке я стал свидетелем поразительной сцены, в духе Шекспира. Гвалт, барабаны, яркие краски; впереди бежали два здоровенных китайца и дудели в длинные и узкие трубы, доходящие до земли и подобные огромным рупорам; позади них – две вереницы оборванных беспризорников, которые держали в руках белые бумажные факелы. А промеж двух этих верениц - пухлый клоун; свежевыбритый и сильно напудренный, он нес на голове покрашенную бумажную фигурку девушки, в натуральную величину, и ритмично качал её в воздухе вправо-влево. Позади клоуна – носилки с продолговатым ящиком, которые несли на длинных шестах десяток одетых в зелёное и весьма весёлых китайцев. А за этой пёстрой ватагой оборванцев шла толпа во главе с одетыми в белое женщинами, которые торопливо размахивали руками и визжали, сохраняя равнодушное выражение лица. Все они быстро-быстро прошли, трубя и вопя, и исчезли.
- Что это? Цирк? маскарад? реклама? – спросил я своего товарища, профессора-немца из Пекинского университета, который уже двенадцать лет живёт в Китае.
- Нет, - со смехом ответил он мне, - это похороны. Умерла одна девушка. Вы разве не видели её изображение из бумаги?
Read more... )
kapetan_zorbas: (Default)
Приводимый ниже перевод интервью Муссолини, взятого Казандзакисом в Риме, представляет собой огромный интерес – и не только с литературоведческой, но и с исторической точки зрения. Середина 20-х прошлого века – эта эпоха, когда практически каждый крупный европейский интеллектуал так или иначе симпатизировал всем тем политическим течениям, которые впоследствии стали называться тоталитарными. Не стал тут исключением и Казандзакис, чьи симпатии к фашизму получили скрупулезный разбор в биографической книге Питера Бьена (перевод соответствующих фрагментов я приводил в прошлых заметках). Все прелести массовых чисток и террора на государственном уровне, геноциды по этническому или классовому признаку и нескончаемая военная истерия были еще впереди (правда, не в случае с Россией), и потому Казандзакису, как и многим другим, пока явно по душе то полувоенное, иерархическое общество, что, как многим тогда представлялось, пришло на смену дряхлеющей и загнивающей традиционной европейской цивилизации. А всего через 10 с небольшим лет герой этого интервью нападёт на Грецию.
Однако, для российского читателя, не особо интересующегося перипетиями греческих политических проблем, должно быть чрезвычайно интересно следующее. Официальная отечественная история всегда любила подчеркивать отличия советского тоталитаризма (вроде как и не тоталитаризма вовсе) от итальянского фашизма и немецкого национал-социализма. Те же историки или публицисты, что находили имеющиеся сходства более весомыми, нежели отличия, фактически объявлялись маргинальными. До сих пор в России точка зрения, ставящая знак равенства между советским строем и европейским фашизмом, получает жесткий отпор со стороны официальных кругов, видящих в этом некое очернение отечественной истории. Тем ценнее свидетельство Казандзакиса, который подчеркивает это сходство вовсе не из недобрых, а наоборот – из самых лучших побуждений. Столь же теплую оценку советской иерархической системы в этом интервью дает и сам Муссолини, явно ощущающей с ней несомненное родство.

Read more... )
kapetan_zorbas: (Default)

Приводимая ниже заметка – перевод очередного отрывка из книги Казандзакиса «Путешествуя по России».
Настоящей заметкой я планирую здесь открыть небольшой цикл, который обобщенно можно назвать «Казандзакис и тоталитаризм». 

В связи с тем, что в России Казандзакис известен, в основном, по «Последнему искушению», у отечественного читателя могло сложиться впечатление, что этот роман принадлежит перу религиозного писателя и гуманиста, что далеко не так.

Read more... )

kapetan_zorbas: (Default)
(из сборника путевых заметок «Путешествуя по Италии, Египту, Синаю и Пелопоннесу»; описываемые события относятся к 1927 году)
перевод с новогреческого – kapetan_zorbas; стихотворение Кавафиса приводится в переводе С.Ильинской

Тигрица-спутница

Творец сражается с жестокой, невидимой сущностью - той, что превыше его. И самый великий победитель оказывается побежденным, ибо всегда самая глубокая наша тайна – единственная, о которой стоит говорить – остается невыразимой. Она никогда не подчиняется материальному контуру искусства. Мы заблуждаемся в каждом слове. Мы смотрим на цветущее дерево, на героя, на женщину, на утреннюю звезду и восклицаем: «Ах!», и ничего более наше сердце вместить не может. Когда мы хотим, анализируя это «Ах!», превратить его в размышление и искусство, передать его людям, спасти его от разрушения нами же самими, как оно обесценивается в словах бесстыдных, напомаженных, пустых и чванливых!Read more... )
kapetan_zorbas: (Default)
Приводимая ниже заметка – перевод еще одного отрывка из книги Казандзакиса «Путешествуя по России».

И вновь Казандзакис демонстрирует блестящее знание истории русской литературы и после приведения характерных, по его мнению, черт нашей литературы рассматривает ее как «героический мартиролог». Надо отдать должное, при очередном таком беглом анализе биографий отечественных классиков, этот взгляд также выглядит абсолютно справедливым. Прямо оторопь берет, насколько безрадостны были судьбы большей части русских литераторов, причем вне зависимости от политического режима, правда, всегда остававшегося более или менее, но тираническим. Стоит признать, что профессия литератора в России на протяжении всей истории русской словесности была, да и, пожалуй, остается в своеобразной группе риска.


Read more... )


kapetan_zorbas: (Default)
Приводимая ниже заметка – перевод отрывка из книги Казандзакиса «Путешествуя по России».

Неудивительно, что автор «Истории русской литературы» был хорошо знаком с творчеством наших корифеев. Тем не менее, эта его статья, на первый взгляд, может показаться наспех написанным школьным сочинением – беглый и поверхностный обзор жизненных вех писателей, почему-то идущих неразлучной парой у большинства иностранных исследователей, вряд ли сообщит что-то новое интересующимся творчеством Толстого и Достоевского. Зато сообщит немало любопытного о самом Казандзакисе, в связи с чем я ее и привожу.
Read more... )

Profile

kapetan_zorbas: (Default)
kapetan_zorbas

June 2017

M T W T F S S
   1234
567891011
12131415161718
192021222324 25
2627282930  

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 22nd, 2017 06:51
Powered by Dreamwidth Studios