kapetan_zorbas: (Default)
ЙОРГОС СЕФЕРИС

– крупнейшая величина в новогреческой литературе и лауреат Нобелевской премии, которая кроме него из греков досталась ещё только Одисеасу Элитису, тоже поэту (напомню, что Казандзакис на эту премию только выдвигался, уступив в итоге Хуану Хименесу в 1956-м году). Но, как это ни парадоксально, Сеферис мало известен в мире и практически неизвестен в России. Одна из причин (помимо всеобщего небрежного отношения к «периферийной» греческой литературе) – «элитарность» поэта. «Элитарный из элитарных», – как сказал его переводчик на русский М.Гаспаров. Такое определение не добавляет популярности.

Сефериса часто называли греческим Валери или греческим Элиотом, что довольно несправедливо – даже не будучи поклонником его творчества, сложно не признать самобытности поэта.
Ровесник двадцатого века, сын университетского профессора, он был уроженцем Смирны, впоследствии, в 1922 году буквально залитой турками греческой кровью – и, хотя к тому времени семья уже перебралась в Грецию, Сеферис на всю жизнь травмирован этими трагическими событиями.

Символист, модернист; получивший блестящее образование в двух университетах – Афинском и Сорбонне – крупный дипломат; горячий патриот своей страны; – вот такой сложный коктейль («взболтать, но не смешивать» – именно так и произошло: дипломатия отдельно, стихи отдельно). Между прочим, в нашем эссе это уже третий литератор на государственной службе. Но, в отличие, от Кавафиса, чиновника управления мелиорации, и Лоуренса Даррелла, чиновника по связям с общественностью при дипмиссии, тут мы имеем дело с фигурой действительно крупной в международной дипломатии: в тридцатых Сеферис – греческий консул в Лондоне, с 1953 по 1956 год – посол в Ливане, Сирии, Иордании, Ираке, затем в течение двух лет – представитель Греции в ООН, и наконец – посол в Англии.

Блестящая карьера. И блестящее признание творческих заслуг – Нобелевская премия по литературе в 1963 году «за выдающиеся лирические произведения, исполненные преклонения перед миром древних эллинов». Когда-то отец Сефериса переводил на греческий Шекспира – теперь соотечественники последнего переводят на английский стихи сына.

Словом, перед нами пример, в целом, огромной жизненной удачи; при этом и стихи, и единственный роман Сефериса неизменно полны пессимизма и меланхолии, а лирический герой – вечный нытик. Что-то здесь не вяжется. В чем же дело?

Read more... )

«Шесть ночей на Акрополе»

(одна из моих личных ночей на Акрополе)

Роман писался Сеферисом очень долго – с середины 20-х по середину 50-х, а опубликован был уже после смерти поэта, в 1974 году. Вот что пишет о романе в послесловии к российскому изданию его переводчик О.Цыбенко:

«Если «Шесть ночей» считать романом, то это роман слишком сильно связанный с поэтическим (лирическим) мировосприятием Сефериса, с его личными, «биографическими» переживаниями. Сам Й. Сеферис определял это свое творение как «идеологическая фантасмагория или фантасмагорическая идеология». Жанровые очертания этой «фантасмагории-идеологии» довольно расплывчаты и применение к ней устоявшихся литературоведческих критериев весьма условно. Весьма условны поэтому и жанровые достоинства «фантасмагории-идеологии».
…Авторитетные литературоведы, несмотря на столь непохожие определения сильных сторон произведения, сходятся в том, что как роман «Акрополь» плох. Впрочем, в действительности они не противоречат друг другу: критерием сильных и слабых сторон являются здесь устоявшиеся каноны романа как жанра, и здесь почтенные авторитеты в своих оценках только дополняют друг друга. При этом оба они абсолютно игнорируют совершенно определенно высказанное самим Й. Сеферисом желание держаться подальше от романа как такового. …В действительности Сеферис был не только выдающимся поэтом, но и прекрасным прозаиком, о чем свидетельствуют и его «Дневники» и особенно его эссе. Просто его «фантасмагория-идеология» изначально не пожелала стать романом, предпочтя в качестве формы что-то, напоминающее скорее книгу, составленную из множества изорванных кусочков».

Со своей стороны, скромно соглашусь с этими авторитетными литературоведами – роман «Шесть ночей на Акрополе» в самом деле плох и, в первую очередь, тем, что ужасно скучен и перегружен фиксацией автора на вещах, похоже, чрезвычайно важных для него самого (основу романа составили дневники поэта), но абсолютно бессмысленных для стороннего читателя. В качестве примера – самые первые строки романа, которые по всем правилам хорошего литературного тона чрезвычайно важны, ибо задают настроение читателю. Впрочем, определённое настроение эти строки всё-таки задают:

«Стратис поднялся из-за стола и подошел к окну. Только что миновал полдень. Ветер изорвал облака в клочья. Стратис снова сел за стол и сделал запись в тетради, которую оставил открытой:
«Среда. Март. Сегодня я впервые вспомнил Грецию, небеса Доменика Критского».
Когда он снова поднимался из-за стола, переполненная окурками кофейная чашка упала и разбилась. Даже не глянув на это, Стратис снова подошел к окну и долго простоял там. Пальцы время от времени поигрывали по стеклу. Окоченелость мысли спустилась в ноги, он снова вернулся к столу и, не садясь, записал:
«Чашка упала и разбилась. Примечательно, что это нисколько меня не огорчило».

Итого: герой поднимается из-за стола, подходит к окну, отмечает за окном погодную банальность, снова садится за стол, снова поднимается из-за стола, попутно разбивая чашку, снова подходит к окну, ну и снова же возвращается к столу, чтобы зафиксировать своё равнодушие к судьбе чашки.

Поскольку в читателе вряд ли родится импульс немедленно ознакомиться с романом, приведем его краткое содержание. Сюжета как такового нет. На протяжении всей книги главный герой Стратис (альтер эго автора) пребывает в депрессии и раздражении практически по любому поводу. Ведет экзистенциальные и часто бессмысленные рассуждения на Акрополе. Почему-то, несмотря на свою вечную подавленность и нытье, страстно желаем всеми дамами вокруг, что в реальности просто невероятно. Персонажи лишены портретов и в целом невнятны, нет ни природных зарисовок, ни городского пейзажа, (и даже Акрополь – не столько реальное место, сколько символ) – нет ничего, кроме неестественных диалогов да потока сумбурного и вечно подавленного сознания. Если отбросить всю эту напыщенную словесную шелуху, то в сухом остатке – следующее: есть непризнанный и чрезвычайно чувствительный гений, находящийся в тени признанного властителя дум Лонгоманоса, изображенного нарциссом и эдаким Минотавром, которому одна из его бывших любовниц должна регулярно поставлять новых – ведь этот известный литератор, естественно, самостоятельно решить свои личные проблемы неспособен. Две поставляемые дамы (по совместительству, основные женские образы в романе) Лонгоманосу отказывают и почему-то жаждут нашего поэта (что не мешает им сначала вступить в лесбийскую связь).

(такими вот видами наслаждались с Акрополя герои романа Сефериса - вид на Одеон Герода Аттика)

(вид на город; слева - Эрехтейон)

Ниже отрывок, подчеркивающий «мастерство» Сефериса-прозаика:

Read more... )

Но самое главное... Сеферис просто скучно пишет, скучно и вяло – а это гораздо серьезнее, чем несогласие в трактовке исторического прототипа или вкусовые разногласия о литературных подходах. Диалоги блеклых и никак не прорисованных персонажей вымучены и чудовищно неестественны (скорее всего, они происходили только в голове автора, живые люди так редко разговаривают, разве что на симпозиумах), а весьма обыденные моменты личной жизни (встретились-расстались-встретились) возносятся до вселенских высот и исполняются самого жалкого пафоса, над которым Сеферис так любил издеваться, когда обнаруживал у других.

Однако не стоит всё же забывать: не за этот единственный и неудачный роман Сеферис получил международное признание, но за стихи, переведенные ныне на многие языки мира и прославившие современную греческую культуру. В 1963 году на церемонии награждения Нобелевской премией представитель Шведской академии объяснил выбор комитета: «Поэтических произведений Сефериса не так уж много, но в силу их стилистической и идейной самобытности, а также красоты языка они стали символом нетленного эллинского жизнеутверждения».

Бонус: Сеферис, Казандзакис и Панаит Истрати

Нижеследующая сценка из романа «Шесть ночей на Акрополе» наглядно демонстрирует, сколько желчи припас поэт для Казандзакиса.

Read more... )
kapetan_zorbas: (Default)
(эта серия путевых заметок не имеет никакого отношения ни к Казандзакису, ни к эллинистике в целом; автор здесь признаётся в любви к тому месту, которое мечтал посетить практически всю свою жизнь и потому не удержался от пространных зарисовок своей осуществившейся мечты)

День 14: Малахайд, Хаут

Несмотря на то, что большая часть этих записок посвящена югу и западу Ирландии, на восточном побережье страны, в том числе в непосредственной близости от Дублина, тоже есть на что посмотреть. В частности, всего в 14 километрах к северу от ирландской столицы находится небольшой городок, известный своим величественным замком, чья история насчитывает свыше 800 лет.  

История поместья и замка Малахайд неразрывно связана с фамилией Талбот. В 1185-м году рыцарю Ричарду Талботу, сопровождавшему короля Генриха II в рамках нормандского вторжения в Ирландию, было даровано это поместье, к этому же времени относится и самая старая часть замка. Поразительная вещь, в собственности этого семейства замок оставался аж до 1975-го года – вот уж действительно фамильное гнездо, избежавшее всякого рода экспроприаций. В 1975-м году сестра умершего последнего барона Талбота продала замок ирландскому правительству – связано это с огромными налогами на столь значительную недвижимость, платить которые современные наследники таких богатств просто не в состоянии. Наверное, в определённом смысле это тоже можно считать своего рода экспроприацией. Впрочем, за вознаграждение.    

Это так называемый «дубовый зал», чьи интерьеры относятся к самым древним в замке. Наиболее интересен он деревянными панно с резными рисунками, относящимися к седому Средневековью.

Большой зал c фамильной портретной галереей. В такие моменты вспоминается отечественная экранизация «Собаки Баскервилей», которая хоть и не снималась на натуре, но атмосферу древнего фамильного поместья передать смогла идеально.

Этот зал свидетель множества славных и трагических моментов. Один из таких случился 11 июля 1690-го года: утром этого дня четырнадцать членов семейства Талбот сели здесь завтракать, а уже к вечеру все четырнадцать погибли в битве на расположенной неподалёку отсюда реке Бойн, решившей судьбу ирландской независимости отнюдь не в пользу ирландцев. Read more... )
Если же все эти чинно-благородные и масштабные сооружения уже успели несколько поднадоесть, то пресыщенный путешественник всегда может сбежать в соседний Хаут, приморский городок, чья жизнь на протяжении веков неразрывно связана с рыболовством…

…и погулять по его обширной марине.

Хаут и поныне является одним из центров рыболовецкой индустрии, потому здесь имеет смысл пообедать или поужинать в одном из многочисленных ресторанов, где самые разнообразные дары моря стоят значительно дешевле, чем в том же Дублине.

На дешёвую рыбу падки не только люди. Уже легендой успела стать история про одного предприимчивого тюленя, что на протяжении нескольких лет вылезает тут из моря и тащится до ближайшего ресторана, где его обязательно кто-нибудь угостит рыбой. Этого обжору нам встретить не довелось, как и долгое время вообще ни одного тюленя. Решив, что это просто байки для любителей дикой природы, мы, тем не менее, после тщетных поисков хотя бы одного завалящего тюленя поинтересовались у местных рыбаков, где же искать этих зверей.
- Да эти мерзавцы тут повсюду! – яростно прорычал один из рыбаков. – Только и знают, что рвать сети и жрать!
Немного успокоившись, он пояснил, что тюлени здесь уже привыкли к рыболовным судам и потому, чтобы избавить себя от лишних хлопот, просто следуют за ними в порт; при выгрузке за борт часть рыбы обязательно вывалится, а если этой рыбы недостаточно, то можно и сети прогрызть. В общем, пришлось ждать какого-нибудь возвращающегося с уловом судна. И точно, подойдя к одному из таких, где полным ходом шла выгрузка улова, мы с ходу обнаружили целую стаю тюленей.
Read more... )
С религией связаны не только архитектурные шедевры Килкенни, но и самый мрачный эпизод его истории. 3 ноября 1324 года в этом городе состоялось одно из первых (а, возможно, и первое) в Европе сожжение ведьмы, что дало затем старт печальному развитию этого опыта. В Килкенни была публично сожжена Петронилла де Мит, служанка леди Элис Кайтлер, состоятельной дамы и четырежды вдовы. Старшие дети ее покойных мужей не смогли смириться с благосостоянием мачехи и подали на нее жалобу епископу. В итоге Элис предъявили несколько обвинений: от отречения от Господа до связи с демонами, якобы с их помощью Элис избавилась от своих троих мужей и планировала проделать то же самое с четвертым, на момент первого обвинения ещё живым, но вскоре составившего компания остальным трём. Самой Элис, используя все свое влияние и связи, удалось сбежать в Англию (состоятельные люди уже тогда предпочитали сбегать от неприятностей в Англию), и, как это обычно бывает, следствие отыгралось на простолюдинах; Петронилла под пытками, естественно, «призналась» во всём. Процесс стал настолько громким и ознаменовал собой настолько важные последствия, что Умберто Эко в своём романе «Имя розы», настоящей энциклопедии Средневековья, приписал участие в этом процессе главному герою книги, Вильгельму Баскервильскому.

Ныне же мрачным в Килкенни может считаться только погода; что же касается всего остального, то атмосфера в городе самая живая и праздничная – столько фестивалей, пожалуй, не проводится нигде больше по стране: это и знаменитый фестиваль искусств, отличающийся музыкальными концертами в самых разнообразных жанрах, от классики до джаза и фолка. Проводятся тут и выставки ремёсел, фестивали хоровых песнопений, гастрономические фестивали и литературные чтения – словом, городок живёт невероятно насыщенной жизнью.

Отдельно стоит упомянуть о фестивале комедии под названием Kilkenny Cat Laughs. Помимо великолепных образцов средневековой архитектуры, историческую славу Килкенни составляют коты. По преданию, в средние века в разделенном на две части городе было два племени кошек – одно в ирландской половине, другое – в английской, и они постоянно дрались за право считаться самыми сильными с таким ожесточением, что в конце концов от них оставались одни лишь хвосты – что было проверено солдатами Кромвеля, которые забавлялись, связывая местных котов хвостами и заставляя их драться. И, естественно, кошки из ирландской части города вечно брали верх – во всяком случае, так приятнее думать ирландцам. С тех пор в английском языке выражение Kilkenny cats означает смертельных врагов – т.е. тут мы видим перенос людской неприязни по национальному признаку в кошачьи угодья. А выражение fight like Kilkenny cats – соответственно «драться не на жизнь, а на смерть». Улыбки же этих котов, что упомянуты в названии фестиваля, подчёркивая его комедийную направленность, явно намекают на знаменитых английских котов из Чешира, увековеченных Л.Кэрролом, что создаёт очередной из столь любимых в Ирландии каламбуров, подчас довольно сложных и многослойных.Read more... )
***
Обратная дорога в Дублин в рамках однодневного тура в Килкенни пролегает через горы Уиклоу на юго-востоке Ирландии, что в 1991-м году получили статус национального парка страны, где местные – чаще всего дублинцы – проводят выходные дни за рыбалкой, сплавом по рекам и озёрам или просто пешими прогулками. Пожалуй, лучшего места, чтобы проститься с природой Ирландии, и не придумаешь.

Знаменитые вересковые пустоши – своеобразная визитная карточка ирландских ландшафтов. В период цветения вереска все эти долины приобретают какой-то психоделический оттенок, что отчётливо видно, например, в чрезвычайно любимой в Ирландии кинокартине P.S. I love you, снятой на натуре.  

В горах Уиклоу, а точнее, в местечке под названием Глендалоу (т.е. «долина двух озёр») природные красоты элегантно сочетаются с рукотворными – я имею в виду монастырь, основанный ещё в VI веке святым Кевином.

Read more... )
Дремучие леса и чистейшие озёра, постройки полуторатысячелетней давности и живописные водопады, места как для пикников, так и для уединения… Этот национальный парк просто обязывает к длительному погружению. Конечно, однодневная экскурсия, охватывающая Килкенни и Уиклоу, по-своему удобна, ведь вечером ты уже оказываешься в Дублине со всей его цивилизацией, однако безумно жаль было покидать эти места, на которые в рамках такой экскурсии отводится всего два с половиной часа – при масштабах территории это просто ничто. Вид на горы Уиклоу с т.н. Верхнего озера (на фото внизу) – один из самых завораживающих, что я встечал в своей жизни, но времени, чтобы им насладиться, у меня было ровно 5 минут – после этого бегом нужно было преодолеть несколько километров по парку обратно, дабы не опоздать на последний автобус. Хотя, быть может, недосказанность это не самое плохое ощущение при расставании, оставляющее запал и надежду на будущие встречи.
kapetan_zorbas: (Default)
(эта серия путевых заметок не имеет никакого отношения ни к Казандзакису, ни к эллинистике в целом; автор здесь признаётся в любви к тому месту, которое мечтал посетить практически всю свою жизнь и потому не удержался от пространных зарисовок своей осуществившейся мечты)

День 12: Коннемара, Кайлмор

К двенадцатому дню, исколесив к этому моменту более половины страны, я было задался вопросом: неужели осталось ещё что-то, что может перекрыть впечатления от уже увиденного, от того же Мохера? Оказалось, может. 

Этот умопомрачительный вид относится к аббатству Кайлмор, расположенному в Коннемаре, чуть севернее Клифдена, о котором речь шла в предыдущем посте. В отличие от большинства других ирландских достопримечательностей, история этих построек не столь обширна. Во времена кромвелевского нашествия бытовала поговорка «в ад или в Коннемару» - т.е. человеку, попавшему под английские репрессии, предлагался выбор между смертью и ссылкой в чрезвычайно непривлекательный тогда край. Всё изменилось в XIX веке.

История аббатства Кайлмор связана с Митчеллом Генри, врачом, промышленным магнатом, политиком и отчасти учёным. Особняк, ныне отданный монахиням бенедектинского ордена, он построил для своей жены, которая, оказавшись впервые в Коннемаре, немедленно влюбилась в этот меланхолически-живописный край.

Read more... )
Впрочем, ботанических садов по миру в избытке, а вот атмосфера Коннемары поистине уникальна, именно ею в первую очередь и хочется наслаждаться в аббатстве Кайлмор. А стоящий на берегу печального озера замок лишь добавляет ощущения каких-то сказочных мифических декораций.


День 13: Литературный Дублин

Несмотря на неофициальный статус IT-столицы Европы (в связи с обилием головных офисов крупных корпораций, что перебрались сюда благодаря более привлекательным экономическим условиям), большая часть Дублина остаётся георгианской и, соответственно, просто пропитанной атмосферой старины. 

(типичный образец георгианской архитектуры с разноцветными дверьми, что являются одним из символов города)

Культурное наследие Дублина самими ирландцами тщательно лелеется: город предлагает туристам всевозможные варианты погружения в своё славное прошлое - от так называемых «викинг-туров», когда весело катаешься по улицам с рогатым шлемом на голове, а под конец прогулки, которая заканчивается на воде, такая машина превращается в элегантную лодку…

…до самых разнообразных паб-кроулов, т.е. группового похода по пабам, объединённого некоей общей темой, чаще всего музыкальной. Лично мне, поскольку за две недели пребывания в Ирландии местный фолк уже успел приесться, наиболее интересным показалась идея совместить распитие вкуснейшего ирландского пива с литературой. В итоге мы с женой записались на литературный паб-кроул и не прогадали – это оказалось познавательно и забавно.

Read more... )

Вечерело… Пора было уже прикоснуться к ирландскому искусству в каком-то более ироничном ключе, что весьма свойственно местным – ирландская литература последнего столетия часто невероятно эксцентрична. Путь к месту встречи пролегал по набережной, мимо одной из визитных карточек города, мосту Хаф-пенни, названному так по тарифу, какой некогда взимался за проход по нему.

Литературные «аттракционы» в Дублине не исчерпываются паб-кроулами. Есть маршрут, посвящённый циклу рассказов Джойса «Дублинцы», когда актёры, а то и сама публика, наряжаются под старину.

Всего за 10 евро можно попасть на выступление одного актёра, менее чем за полтора часа бегло и в лицах рассказывающего «Улисса».

Мы же с женой решили выбрать паб-кроул, охватывающий не только творчество Джойса. Суть его такова: зрители собираются в одном из пабов и потягивают «Гиннесс», а два профессиональных актёра травят байки про самых известных ирландских писателей, время от времени декламируя фрагменты их произведений. На каждый паб отпускается где-то полчаса, после чего компания перемещается в следующий – тоже так или иначе связанный с национальной литературой. Наш паб-кроул начался вот так:

Между столиками вдруг выросли двое и давай браниться. Вскоре выяснилось, что они и рады бы отсюда уйти, да не могут, ведь они ждут Годо. Read more... )

Далее пришла пора отдать дань уважения учившемуся здесь Оскару Уайльду. Поскольку сама атмосфера паб-кроула настраивала на несерьёзный лад, рассказ о Уайльде вёлся актёрами жеманными голосами, недвусмысленно подчёркивающими сексуальные предпочтения великого ирландца. Тут особенно удалась сценка, повествующая о турне писателя-эстета по американской глубинке с лекциями о европейском искусстве чуть ли не перед простыми ковбоями, которые по ходу лекции о Микеланджело интересуются, а где этот парень сейчас, и, получив ответ, что он вообще-то умер, нахмурившись, вопрошают: «И кто его завалил?»
 

В качестве обратной связи с аудиторией актёры предлагали викторину, каждый вопрос которой был связан с каким-либо малоизвестным фактом из жизни соответствующего писателя, и один из таких вопросов – в каком виде спорта Оскар Уайльд в молодости подавал очень большие надежды - выявил поразительное: то был не аристократический крикет или теннис, а бокс! Что не слишком-то вяжется с образом изнеженного гомосексуалиста.

(памятник Оскару Уайльду в Дублине; как и памятник Джойсу, этот превосходно показывает сущность писателя: в данном случае ироничного гедониста)

Read more... )
На третьем пабе и втором литре пива самое время было вспомнить про Брэндана Биэна, писателя, знакомого с Беккетом и Камю, журналиста, симпатизировавшего ИРА и отсидевшего за покушения на двух полицейских, и просто алкоголика, начавшего выпивать ещё в раннем детстве, за компанию со своей бабушкой. По свидетельству его биографа, как-то раз один прохожий на улице спросил бабушку Биэна, дескать, что это, миссис, ваш милый мальчик такой перекошенный? На что бабуля флегматично заметила: «Он не перекошенный, он пьяный».

Столь яркая жизнь завершилась в 41 год от цирроза печени. Незадолго до смерти на вопрос интервьюера сформулировать своё кредо Брэндан Биэн чистосердечно рубанул: «Я – пьяница с писательским зудом».

Финальной точкой этого замечательного похода стал паб Дэви Бирна (Davy Byrne’s Pub), в котором Джеймс Джойс был завсегдатаем и который по слухам вывел в качестве места действия 8-й главы «Улисса», посвящённой еде. Паб всячески это подчёркивает: на самом видном месте висит портрет художника не совсем в юности…

Под стать и остальное оформление: на стенах картины импрессионистов…

Над головой цветастые витражи…

Ни дать ни взять – ресторан дома литераторов.

Это была одна из самых интересных попоек в моей жизни, и мне очень жаль, что ни до чего подобного в России не додумались. Быть может в Питере какие-нибудь энтузиасты и промышляют чем-либо похожим, но в Москве ничего такого не припомню. А как было бы интересно: походы по кабакам, связанным с какими-нибудь писательскими или политическими байками! Правда, для аутентичности вместо пива пришлось бы наливать наш чуть более крепкий национальный напиток, и до финальной точки тогда некоторые могли бы и не дойти… Ниже представлен ролик от самих актёров, кратко рекламирующий их программу.

kapetan_zorbas: (Default)
эта серия путевых заметок не имеет никакого отношения ни к Казандзакису, ни к эллинистике в целом; автор здесь признаётся в любви к тому месту, которое мечтал посетить практически всю свою жизнь и потому не удержался от пространных зарисовок своей осуществившейся мечты)

День 9: Голуэй

Начать этот пост я хотел фразой про бесподобную красоту западного побережья Ирландии, но потом вспомнил, что приблизительно такими же словами можно охарактеризовать и южное, и восточное, и северное. Пожалуй, Ирландия как никакая другая страна способна удивлять непрестанно – в Килларни мне казалось, что я нашёл свой ирландский рай и дальше впечатления будут уже не такими сильными. Но ты продолжаешь путешествовать по стране, перед тобой открываются новые красоты, монастыри, дольмены… Ты вроде бы спокоен, поскольку эти зрелища уже не являются для тебя чем-то совсем необычным, как вдруг какой-то штришок - например, очередной дольмен, монастырь или замок, но в совершенно другом, уникальном сочетании с местными ландшафтами – снова заставляет замирать твоё сердце в благоговении; Ирландии удавалось глубоко будоражить мои чувства на протяжении каждого дня моего пребывания там, поэтому превосходные эпитеты, которыми я здесь удостаиваю западное побережье, ничуть не умаляют магию любого другого места Изумрудного острова.
Read more... )
После казни короля Англии Карла I 3-го января 1649 года армия Кромвеля отправилась в Ирландию, чтобы утвердить здесь свою власть. Возглавляемые одним из самых преданных сподвижников и доверенных лиц Кромвеля, полковником Питером Стабберсом, войска осадили Голуэй, и после капитуляции города в апреле 1653 года Стабберс стал здесь военным губернатором, и когда мэр Голуэя (как мы помним, из клана Линчей) попытался возразить против бесчинств, творимых англичанами в отношении жителей Голуэя, то тут же был смещён со своей должности. Более того, Стабберс ещё и под шумок присвоил себе дом мэра, этот замечательный особняк Линчей, который впоследствии превратился в паб King’s Head. 

Но какое всё это имеет отношение к голове короля? Самое прямое!

За несколько лет до осады Голуэя, когда Ричард Брэндон, палач города Лондон, отказался производить казнь короля, эмиссары Кромвеля были отправлены в Ирландию, Шотландию и Уэльс в поисках добровольца. Так вот, впоследствии соседом Стабберса в Голуэе оказался некий Ричард Ганнинг, главный кандидат на роль палача, казнившего Карла I и получившего в награду заднюю пристройку к замку Линчей – эдакую «цену королевской крови».  По слухам, Ганнинг часто хвастался в местных тавернах, что «его рука помнит крепость мышц шеи английского короля», но скорее всего тем человеком в маске, умело владеющим топором, на самом деле был… Стабберс. Сегодня ирландские историки прямо связывают Стабберса с казнью Карла I. После реставрации монархии в 1660-м году Карл II особым указом помиловал тех, кто восстал против его отца, тем не менее, он отдельно оговорил, что к Стабберсу это помилование не относится, и это, а также последующее исчезновение (!!!) Стабберса чрезвычайно красноречиво. Совсем недавно историками были найдены подтверждения этой версии, в частности, письмо, написанное Карлом II, в котором король называет Стабберса палачом, содействовавшим «гнусному убийству нашего царственного отца». В свете всего этого лично я склонен полагать, что Стабберс нашёл свою смерть в море от руки графа де Ла Фер… Да-да, тысяча чертей, Дюма не на пустом месте возводил сюжеты своих романов!

(интерьеры паба King’s Head, чья история помнит как местных мэров, так и легендарных палачей)

Read more... )

Хватает на Инишире и старинных построек: готический замок, церкви… Мне никогда не понять, почему такие вот пейзажи никогда не интересовали самых известных европейских живописцев или американских кинорежиссёров.

Всему хорошему всегда приходит конец, и мы попрощались с нашим возничим. Он укатил обратно к причалу за новой порцией пассажиров…

…а мы отправились на местный пляж.

Со стороны это может показаться рекламой «Баунти»: чистейшие воды, песчаный берег, ярко-зелёные водоросли… Но на деле это очень суровый баунти, лично меня хватило только на то, чтобы омочить ноги: ощущение было такое, будто опустил их в колодец. Неудивительно, что даже рыбаки тут далеко не все умеют плавать и совсем не жаждут этому научиться: в самом деле, в случае чего долго в этих водах не протянешь даже летом.
Read more... )
Честно говоря, когда речь заходит об описании Мохера, у меня опускаются руки – я в самом деле не знаю, способно ли слово, фото или видео адекватно передать магию этого природного феномена. Опять-таки, тут всё в непрестанном движении, статика отсутствует в принципе: шумит море, свистит ветер, сам воздух будто ходит ходуном (из-за висящей в нём водной взвеси). Когда стоишь на самом краю обрыва, то ощущение такое, будто ты поднялся на само небо – настолько высокими кажутся эти утёсы, обращённые к бескрайнему океану, а усиливают этот эффект птицы, что летают под тобой, гнездясь в расселинах внизу. Поразительная природная мощь длиной 8 километров и максимальной высотой чуть более 200 метров.  

По статистике эти утёсы – самое посещаемое в Ирландии место. Состоят они преимущественно из тёмного песчаника, поэтому упомянутая мной динамика касается и самой структуры Мохера: она непостоянная, а небольшие обвалы тут – обычное дело, потому повсюду стоят указатели уровней, за которые небезопасно заходить. Впрочем, некоторым именно это и нужно: ко всему прочему это ещё и излюбленное место самоубийц. Для этой публики здесь повсюду указаны телефоны психологической помощи.

На самой высокой точке утёсов ещё в 1835-м году была построена смотровая каменная башня, с её вершины панорама окрестностей охватывается максимально возможным образом.

Тем, кто решит отправиться к этому чуду, я настоятельно рекомендую поселиться на пару дней как можно ближе к утёсам, да хоть в той же деревушке Дулин. Те совокупные два часа, что я провёл, наслаждаясь Мохером с воды и с суши, - ничтожно малый срок. В тот момент мне вспомнился цикл картин Клоде Моне «Руанский собор», в котором художник запечатлел различные виды одного и того же собора в зависимости от времени дня, года и освещения. Вечно подвижный Мохер требует такого же подхода.

Ну, и касательно упоминаний в массовой культуре. В Ирландии все рекламные объявления связывают эти утёсы с одной из серий «Гарри Поттера», причём акцент в таких объявлениях делается именно на «Гарри Поттере» (и какие-то утёсы), хоть по мне так должно быть наоборот: грозный Мохер и очередной «Гарри Поттер». 

С утёсов Мохер сделана и вот эта минималистическая фотография знаменитого Антона Корбайна, ставшая обложкой альбома U2 с красноречивым названием No Line on the Horizon.


Read more... )

kapetan_zorbas: (Default)
Read more... )
Главная достопримечательность этих мест вовсе не сам городок Килларни – очень уютный, но кроме ресторанов и пабов не предлагающий посетителям практически ничего. Зато сразу же за городской чертой начинается одноимённый и главный в Ирландии национальный парк площадью свыше 100 кв.км. На территории этого парка располагается цепочка озёр, горные хребты, дремучие леса, старинные памятники архитектуры, величественный водопад, тут водятся олени, барсуки, зайцы, уйма водоплавающих птиц… Вот такая идиллия начинается практически сразу же за официальным входом:  

Катишь себе на велосипеде мимо мирно пасущихся овец и коров, время от времени тебя обгоняет прогулочная конная коляска. Решаешь свернуть вглубь леса, просто так, наугад, и вдруг натыкаешься на руины старинного аббатства.

Это аббатство Макросс, некогда мужской францисканский монастырь, основанный в 1448 году. Место это неоднократно подвергалось опустошению, самое жестокое из которых было обусловлено нашествием войск Кромвеля.

Аббатство, тем не менее, неплохо сохранилось. Любой желающий может забраться на вершину его башни или побродить по стенам - никаких отдельных ограждений или заборов в парке нет, а обширная его территория располагает к тому, что даже в разгар туристического сезона тут всегда можно найти уединение. Самое же поразительное посетителя аббатства ждёт во внутреннем дворе.

Ты словно попал в древний миф, где всаженный местным божеством в дерево меч дожидается прихода достойнейшего воина. Ствол этого волшебного дерева будто закручен спиралью, изогнутые ветви тянутся ввысь, в небеса; цветовая гамма – серые, с поседевшим мхом стены и багровая земля – усиливают ощущение таинственности. И если бы сюда, в поисках Святого Грааля, явились рыцари, да сам король Артур или волшебник Мерлин, ты, кажется, не слишком удивился бы. Сложней поверить, что такие места могут ещё где-то реально существовать.Read more... )

Ещё один популярнейший прогулочный маршрут в Килларни это перевал Данлоу, проходящий промеж гор Макгилликаддис-Рикс и Пёрпл-Маунтин. Длина самого перевала составляет 11 километров – с учётом путешествия от самого Килларни до лодочной станции озера Аппер-лейк получается около 20 километров.

Перевал этот извилист и очень узок для автомобилей, потому популярные средства передвижения тут – велосипеды и конные повозки, которыми правят потомственные кучеры из числа местных жителей. Те, кто собираются преодолевать этот перевал на велосипеде или на своих двоих, должны держать в уме, что подъёмы порой предстоят весьма и весьма крутые.

Но физические усилия в избытке вознаграждаются.

Маршрут пролегает мимо 5 небольших и очаровательных горных озёр.

Отличительная черта всех природных достопримечательностей ирландской глубинки это поразительная безлюдность – но вовсе не из-за того, что тут никого нет. Напротив, наплыв туристов в Килларни весьма высок, в чём убеждаешься вечером на переполненных городских улочках, но по пригородам и бескрайним заповедникам он как бы «размазывается»  таким образом, что уединения хватает на всех. При том, что и перевал, и национальный парк, да и вообще весь этот полуостров – место отдыха чуть ли не для всей страны.

Read more... )

По полуострову Айверах (он же полуостров Керри) проходит  один из самых известных туристических маршрутов в Ирландии - кольцо Керри, привлекающее туристов уже не одно столетие своей естественной красотой. Длина этого маршрута составляет 180 километров, и преодолевать его предлагается как на автомобиле, так и на велосипеде.

Read more... )
Крупнейший из двух Скеллигских островов – Скеллиг-Майкл, т.е. «скала архангела Михаила»,  расположенный в 15 километрах отсюда. На этом крутом острове-утёсе в конце VI в. н. э. был построен монастырь, благодаря своей труднодоступности прекрасно сохранившийся до наших дней. То была самая западная точка, куда мог в поисках Бога добраться тогдашний человек. Монастырь объявлен в 1996 г. памятником Всемирного наследия ЮНЕСКО, но ныне по всей Ирландии он связывается с последней частью «Звёздных войн» - именно тут поселился постаревший Люк Скайуокер. Финальная сцена «Пробуждения Силы» снята, кажется, вообще без всяких спецэффектов – именно так этот остров и выглядит, именно в таких цветах и именно с такими каменными кельями в виде пчелиных ульев.

Излишне упоминать о том, что вся сувенирная продукция на острове Валентия и рядом выполнена в стилистике «Звездных войн».

Хотя, как я уже упоминал, Ирландия представляет собой один большой национальный парк, однако кольцо Керри выделяется даже на этом фоне. Потому неслучайно, что в этих краях регулярно селятся самые известные люди планеты. В частности, в приморском городке Уотервилль, следующей точке нашего маршрута, на протяжении многих лет проводил свой отдых Чарли Чаплин. Парусный спорт, шикарные поля для гольфа, верховая езда… Богачи тут явно чувствуют себя в своей тарелке. Но, повторюсь, нигде вы не увидите никакой сегрегации – все эти красоты практически никак не огорожены, и насладиться ими можно и в относительно бюджетном формате: большинство туристов здесь путешествуют на велосипедах, останавливаясь на ночь в многочисленных мотелях.

Read more... )

Обратим внимание на выпуклость ландшафта в долине: когда на неё смотришь сверху,  зрелище безумно завораживает.

Это сложно передать словами и двухмерной фотографией, но просто поверьте: в условиях, когда океан, небо и туман сливаются в единую подвижную субстанцию, ты ощущаешь себя словно внутри сферы, не понимая, где тут верх, где низ, а кривизна пространства лишает всякой способности судить о масштабах и расстояниях. На ум тут же приходит Толкиен и прочее фэнтези; никогда прежде мне не доводилось видеть, чтобы граница между реальным и воображаемым была такой зыбкой. Воистину кольцо Керри – край неиссякаемых чудес.
kapetan_zorbas: (Default)
(эта серия путевых заметок не имеет никакого отношения ни к Казандзакису, ни к эллинистике в целом; автор здесь признаётся в любви к тому месту, которое мечтал посетить практически всю свою жизнь и потому не удержался от пространных зарисовок своей осуществившейся мечты)

В городе Корк исключительно выгодно брать однодневные туры по местным достопримечательностям, поскольку поток туристов здесь не так высок, как в Дублине или Голуэйе, и формат тура подразумевает разъезды не на здоровенном автобусе, а в минивэне человек на шесть. Особенностями любого тура в стране является чрезвычайно строгий хронометраж: раннее начало и окончание обязательно не позднее 18:00, т.е. если народ в каком-то месте чуток задержался, то на следующий объект времени будет меньше, поскольку после шести вечера тут никто работать не станет – я так и не понял почему: то ли из-за нежелания пропустить начало очередной попойки в пабе, то ли из-за какой-то статьи в местном трудовом кодексе, то ли из-за всего этого вместе взятого. В частности, по завершении насыщенной экскурсии – естественно, в районе 17:58 – наш гид на прощание, дабы помочь нам получше усвоить полученную за день обильную информацию, дал еще один ценный совет:
- …а вам сейчас прямо. В смысле, прямо в паб.
Read more... )
Мегалиты Дромбег
Способность Ирландии удивлять свои видами поистине неисчерпаема. Казалось бы, после почти медитативного погружения в атмосферу средневекового аббатства у тебя больше не остаётся сил чему-то так же сильно поражаться. Но тут тебя привозят к мегалитам Дромбег, и ты снова не находишь слов выразить свой восторг.
Дорога к этому популярнейшему национальному памятнику ведёт через рощу чрезвычайно распространённого в Ирландии кустарника – красной фуксии. Густой туман, обусловленный  близостью океана – вернее, даже не туман, стоящая в воздухе водная взвесь – создаёт атмосферу нереальности, какого-то сна, поскольку очертания предметов полностью размыты. Ощущения сказочности добавляют такие вот идиллические пастбища. 

Мегалиты Дромбег (также известные как «Алтарь друидов») были раскопаны в 1958-м году. Они представляют собой каменный круг диаметром чуть более 9 метров из сохранившихся 13-ти (первоначально – 17-ти) камней высотой под два метра, выравненных в направлении заходящего солнца во время зимнего солнцестояния – священного для доисторического народа момента, что наглядно демонстрирует и Ньюгрейндж. Возраст этих двух доисторических памятников, кстати, практически одинаковый – свыше 5 тысяч лет.

В ходе раскопок здесь были обнаружены древние захоронения, остатки посуды и руины двух округлых каменных хижин.

Первоначально назначение этих руин объяснялось, естественно, культовыми целями – как это всегда бывает при недостатке информации. Со временем, правда, были предложены более достоверные гипотезы: в частности, эта выемка оказалась необходимым в хозяйстве резервуаром, в котором то ли кипятилась вода для приготовления пищи, то ли бродили алкогольные напитки.  

С доисторического холма открывается прекрасный вид – в духе полотен Ван Гога, только менее яркий и солнечный, но более спокойный и насыщенный зелёным. 

Меня удивляет, что крупные художники никогда не брались за зарисовки  ирландских видов. Их атмосферу не способна передать ни одна фотография, поскольку плотная, но при этом подвижная водно-туманная пелена придаёт этим пейзажам постоянную динамику, не передаваемую статикой фотографии. Возможно именно это и имел в виду Ван Гог, когда в отчаянии восклицал, что он хоть и упорно пытается воспроизвести какой-то природный цвет, полностью передать его невозможно, поскольку Природа – самый лучший художник. В Ирландии это понимаешь в полной мере.     
kapetan_zorbas: (Default)
(эта серия путевых заметок не имеет никакого отношения ни к Казандзакису, ни к эллинистике в целом; автор здесь признаётся в любви к тому месту, которое мечтал посетить практически всю свою жизнь и потому не удержался от пространных зарисовок своей осуществившейся мечты)

Путешествуя из Дублина (с востока страны) во второй по величине город Ирландии Корк (на юге) и проезжая графство Типперэри, любой турист просто обязан сделать остановку в городке под названием Кашел, ещё одном культовом для ирландцев месте.

Сам городок весьма скромен: на фото выше можно увидеть его главную площадь, а ниже – главную же улицу.

Тем не менее, место это своей историей уходит в глубину веков. Главная и единственная его достопримечательность – скала Кашел, ещё одна резиденция древних королей Ирландии, ставшая со временем одним из национальных религиозных центров. Вот так вот поистине убийственно выглядит замок, венчающий эту скалу.

Первое укрепление на этой возвышенности появилось в IV в. н. э., а в 450 году н. э. сюда прибыл святой  Патрик, крестивший местного короля. По легенде во время церемонии из рук святого Патрика выпал тяжёлый и заострённый в основании крест, который пронзил королю ногу, но последний сдержался и не издал ни звука, посчитав это необходимой частью церемонии.

Сохранившиеся по сей день и образующие вроде бы единый ансамбль постройки на скале Кашел на деле принадлежат к разным историческим периодам. Большинство сохранившихся зданий этого комплекса относятся к XII-XIII векам. Наиболее древнее сооружение это т.н. Круглая башня, высота: 28 метров, год постройки: приблизительно 1100 г.  

Немного позднее скала с тогдашним королевским замком была передана в собственность церкви, которая начала строительство кафедрального собора, завершившееся к 1234 году. С этого момента структура собора-замка остаётся неизменной.

Масштаб сооружения просто поражает. Поражает, но опять-таки не давит – практически все постройки в Ирландии, кажется, и не преследуют этой цели. Прогулка под этими сводами рождает ощущение некоего уюта, отсюда совершенно не хочется уходить, особенно когда замираешь перед древними артефактами - в благоговении перед упорством и чувством вкуса строителей тысячелетней давности.
Read more... )



Дорога из Кашела в Корк ведёт мимо ещё одного очаровательного местечка под названием Кэр (в русскоязычных источниках он иногда фигурирует как Кахир). Городок этот славен своим превосходно сохранившимся замком, датируемым 1142-м годом и ныне, как и Кашел, переданным в собственность государства и открытым для посещений туристами.

Атмосфера тут самая идиллическая: минимум автомобильного движения, одна-две улочки с двух-трёхэтажной старой застройкой, замок стоит на речушке, потому тут постоянно слышится журчание воды и клёкот водоплавающих птиц.
В ожидании автобуса до Корка мы зашли в местный паб, запомнившийся нам следующим диалогом:
- Здравствуйте. Мы бы хотели по бокалу вина. Какое у вас есть?
- Э... гм… У нас есть красное… И... белое.
Точь-в-точь как в известной английской эксцентрической комедии «Типа крутые легавые». Уже очень скоро мы поняли, что первая половина этого фильма – до начала детективной истории – на деле вовсе никакая не комедия, а самая настоящая документалка.
***

Шоссе М8, ведущее из Дублина в Корк, вообще проходит по чрезвычайно живописным местам. Сделать остановку тут хочется далеко не только в Кашеле и Кэре, но практически в каждом попадающимся на пути городке, поскольку понимаешь, что где бы ты ни остановился, тебя ждёт знакомство с чем-то невероятно древним. Вот, например, еще один городок на этом шоссе – Фермой, редко упоминаемый в стандартных путеводителях, но славный останками древнего аббатства, живописной рекой Блэкуотер, по которой тут устраиваются гребные регаты, и поэтическим фестивалем. Кроме того, тут проживает легендарная для Ирландии личность: Майкл Флэтли. О его рекордных достижениях в области ирландских танцев немало написано даже в русскоязычной Википедии, но, как говорится, лучше один раз увидеть…

Практически все танцы Ирландии лишены проявления какой-либо сексуальности, ведь их истоки – это боевые пляски воинов с целью напугать противника, что прекрасно и иллюстрирует вышеприведённый ролик.
***
 
После красот ирландской глубинки местные крупные портовые города и центры промышленности каких-то сильных эмоций не вызывают. Конечно, они прекрасно приспособлены для комфортной и приятной жизни, но от их вида дух не захватывает. Планируя поездку по Ирландии, следует держать в уме, что главные красоты страны расположены за городской чертой. После посещения Ньюгрейнджа, Кашела или Кэра промышленный Корк производит впечатление обычного уездного города N, хотя и в нем есть на что полюбоваться, ибо первые упоминания о нём относятся аж к VI веку.
(Корк, мост святого Патрика через северный рукав реки Ли)

Центр Корка выгляди весьма недурно, временами, благодаря двум каналам и куче мостов, напоминая голландские городки.
Некоторые кварталы построены прямо на воде, что придаёт им вид очередной Северной Венеции. Застройка, правда, типовая, без всякого «огонька».
Более всего запоминается главная улица города, также носящая имя святого Патрика, - в первую очередь, благодаря интересным фонарям, напоминающим то ли мачты, то ли носы кораблей.
Но подобных улиц в Корке совсем немного – город, преимущественно, индустриальный, отдельно известный своим очень крупным грузовым портом.

Несмотря на древнейшую историю Корка, основные культовые сооружения города – церковь святой Анны, собор святого Финбарра (на фото выше) и церковь Святой Троицы (на фото ниже) - построены относительно недавно, в XIX веке, но все - в неоготическом стиле, другого стиля в Ирландии, кажется, не приемлют. Внутренний интерьер каждой из них поражает своей лаконичностью и в то же время элегантностью.
Хотя Корк и известен различными мероприятиями мирового уровня – от международного джазового до кино-фестиваля – вечерний досуг местных, как и везде по стране, сводится к пабам. Поскольку Корк не является местом слишком уж активного притяжения туристов, то и упора на ирландский фолк и танцы тут по-минимуму – люди здесь предпочитают потягивать пивко под классику рока и блюза. В каждом питейном заведении играют весьма достойные кавер-бенды. На лучшем, на мой взгляд, пабе города под названием Gallaghers даже установлена вот такая табличка, свидетельствующая о том, что по стандартам самого Джеймса Джойса этот паб может считаться абсолютно аутентичным. 
Как я уже говорил, в последнее время в Ирландии отмечается возрождение локальных пивоварен, долгое время задавленных империей «Гиннесс». В частности, на рынке Корка и его окрестностей сегодня выделяется местная пивоварня Franciscan Well, при которой располагается очень большой beer garden и, по аналогии с «Гиннессом», музей. Пивоварня предлагает широкую линейку лагеров, элей и стаутов – все очень достойного качества.
В мае 2008-го года эта пивоварня была отмечена наградой журнала Food and Wine Magazine в категории «Лучшая ирландская мини-пивоварня». Так что если вдруг увидите где продукцию с этикеткой Franciscan Well, берите не раздумывая.

А вот путешественнику-гурману, да ещё и равнодушному к пиву, в Ирландии, пожалуй, делать нечего. Меню практически каждого кафе-ресторана (правда, рестораны высокой кухни я в расчёт не беру, но за исключением Дублина в Ирландии их и нет) весьма скудно, обычно не более десяти позиций: традиционное Irish stew (т.е. рагу из баранины или говядины), fish-n-chips (треска в панировке с картошкой-фри), стейки, ребра, куриное филе или крылышки, сэндвичи, пицца и всеми тут любимые бургеры. И два вида супов: chowder (густая похлёбка из рыбы или моллюсков) и овощной суп-пюре – последний во всех ресторанах почему-то именуется «суп дня», но ни разу за две с половиной недели в Ирландии другого «супа дня» нам отведать не довелось. Картошка-рыба-мясо – вот и весь традиционный рацион этих совершенно простых людей, помнящих о страшном Великом голоде. В этом плане крупные российские города, где в любой даже номинальной кофейне меню куда более разнообразно, выглядят предпочтительнее. Чем не повод для гордости? 
Рок-концерты проходят вот в таких вот уютных помещениях, часто создавая атмосферу некоего квартирника. Причём, что любопытно, дряхлые старцы сидят тут наравне с молодежью и не убегают в ужасе при звуках «Стоунз» или «Криденс». Правда, при случае не упускают возможность поделиться ценным жизненным опытом. Когда я протиснулся к барной стойке, чтобы заказать себе пинту лагера, один из таких дедов немедленно порекомендовал мне взять именно то, что он сейчас пил – густой стаут Murphy’s (тоже местный напиток, который в графстве Корк варят с 1856-го года). Я объяснил ему, что лагер мне более по душе, поскольку «Мёрфис» нахожу горьковатым.
- Ну, так то для настоящих мужчин, - хмыкнул дедуля, явно гордый своим алко-превосходством.
 
 
kapetan_zorbas: (Default)
(эта серия путевых заметок не имеет никакого отношения ни к Казандзакису, ни к эллинистике в целом; автор здесь признаётся в любви к тому месту, которое мечтал посетить практически всю свою жизнь и потому не удержался от пространных зарисовок своей осуществившейся мечты)

Мегалиты Ньюгрейндж являются одной из главных достопримечательностей Ирландии, своей историей уходя в немыслимую старину – возраст этого докельтского сооружения составляет не менее 5 тысяч лет, что делает его одной из древнейших сохранившихся построек в истории человечества, старше Стоунхенджа и египетских пирамид. Этот уголок Ирландии, расположенный километрах в сорока на северо-запад от Дублина, вообще наиболее чтим местными жителями, поскольку в 1690-м году в долине местной реки Бойн решалась судьба ирландской независимости, с неутешительным для ирландцев результатом. 

Обо всём этом и многом другом мы узнали от нашего экскурсовода, по совместительству преподавателя и ученика профессора О’Келли, главного специалиста по этому комплексу, осуществившего те исследования, что и дали известную нам ныне информацию по Ньюгрейнджу. Лекция была обширной, охватывая период от ирландского неолита до поражения Якова II в ходе битвы на реке Бойн. Но меня в тот момент, если честно, больше занимал вопрос невероятной информационной плотности этой лекции. С этой проблемой сталкивается любой устный переводчик и переводчик англоязычных фильмов-телепрограмм: как при дубляже ухитриться сжать исходную фразу раза так в два, не потеряв при этом, естественно, не только смысловой стержень, но и многочисленные нюансы? Те споры, что регулярно бурлят в Рунете касательно якобы «неправильных» переводов фильмов, что крутят в кинотеатрах (напомню, что все переводчики в этой сфере работают с монтажными листами, а вовсе не «снимают» речь на слух), часто обусловлены именно этим обстоятельством так называемой «укладки». Когда же речь заходит о научных лекциях, то внутренний переводчик во мне приходит в натуральное отчаяние, поскольку такие тексты и сами чрезвычайно плотны, так ещё и наговариваются носителями языка с такой быстротой, с которой у нас справляются, пожалуй, только мастера разговорного жанра. Будь я сейчас снова пятикурсником, моя дипломная работа была бы посвящена именно этому вопросу: ведущая роль англоговорящих стран в информационную эпоху, обусловленная возможностями английского языка в части уплотнения информационного потока, когда за единицу времени носителю этого языка удаётся передать и обработать несравненно большее количество информационных единиц. Безусловно, многие языки обладают таким резервом. Мне в своё время попалась на глаза статья, где автор-эллинист вполне убедительно показывал, что как древне-, так и новогреческий язык благодаря своей системе словообразования вполне мог бы стать международным, поскольку по структуре своей прекрасно приспособлен для довольно-таки лаконичного формирования неологизмов. Как, впрочем, и русский язык, доказавший это в 20-е годы прошлого века. Однако падежная система, спряжение глаголов и другие громоздкости (по сравнению с английским), несомненно делающие язык стилистически да и просто аудиально богаче, для скорости передачи информации оказываются весьма существенным барьером. Кроме того, что в той же Греции, что в России в языковой сфере очень сильны консервативные настроения, когда вопрос сохранения языковых норм является чуть ли не вопросом спасения национальной идентичности; в англоязычных странах такого рода тенденции выражены не столь сильно. Можно долго и бессмысленно спорить о том, стоит ли держаться за эту лингвистическую идентичность и так называемую красоту языка (абсолютно субъективную категорию), но то, что гибкость английского и его большая свобода от условностей позволяют быстрее и проще адаптироваться к постоянно меняющейся информационной среде, - несомненный факт. 

И ещё один момент: нигде прежде я не встречал такого количества лингвистических шуток. Порой складывалось впечатление, что главная юмористическая тема у местных это подтрунивание над произношением… нет, не иностранцев и даже не носителей языка из других стран, а жителей соседних графств! Что заставило меня задуматься о том, сколько нервов тратят мои соотечественники на абсолютно надуманную в информационную эпоху проблему произношения. Всем, например, памятна история с министром спорта В.Мутко и его спичем «от чистого сердца», ставшего интернет-мемом. Из всего моего продвинутого в плане английского языка окружения я был, пожалуй, единственным, кто над этим не глумился, хотя по роду занятий мне вроде бы положено. Меня же скорее раздражала надменность критикующих – как раз из-за такого характерного для России снобизма, укоренившегося, скорее всего, благодаря некогда привилегированному статусу тех, кто мог стажироваться за рубежом и общаться с носителями, многие студенты до сих пор страдают от языкового барьера. Над Мутко весело смеялся и один из моих учеников, который – вволю отсмеявшись – потом сам же боялся открыть рот, чтобы не совершить какую-нибудь ошибку. Но если вы не лингвист и не переводчик, то ваша задача при общении на иностранном языке – это всего лишь адекватная передача информации, и Мутко, хоть и коряво, но донес её – причем донес до аудитории, в составе которой имелись и арабы с индийцами, от произношения которых и мне временами становится не по себе. Поясню свежим примером: вот послематчевое интервью Жозе Моуринью, нового главного тренера «Манчестер Юнайтед». Эту иллюстрацию я выбрал не потому, что являюсь горячим поклонником «красных дьяволов», но потому что Жозе прежде, чем стать успешнейшим тренером, работал в Португалии устным переводчиком (!) при английском тренере. 
К Ньюгрейнджу мы подъехали ранним утром. Стояла необычайная тишина: в округе совсем мало дорог, которые вдобавок не слишком широки; до самого горизонта бесконечные поля, занятые бесконечными же овцами и коровами, коих в этой стране точно больше чем людей. По свежепостриженной траве с вкраплением кольца древних мегалитов гулял лёгкий ветерок, традиционно неся с собой водную взвесь.  
Умиротворение в сочетании с трепетом перед встречей с немыслимой древностью.
Низкий вход в могильник. Что означают выдолбленные на этих камнях орнаменты, не знает никто. Предположительно символизируют цикл жизни. Данное предположение связано с тем, что в период зимнего солнцестояния солнечный луч, проникая сквозь этот узкий проход, прямой стрелой пробивается к самому сердцу комплекса, что с помощью электричества демонстрируется потрясённым туристам в остальные дни. Т.е. замысел постройки еще и астрономический.   
И рядом же бесконечные пастбища. 
Ирландия издавна славится своим экологически чистым сельским хозяйством, потому неудивительно, что в промежутке между посещением двух памятников своей славной истории местные предлагают туристам отобедать на самой обыкновенной ферме. 
Животные - что на фермах, что на окрестных пастбищах - выглядят весьма упитанно. 
Вообще, климат здесь хоть и не способствует пляжному туризму, но зато невероятно благодатен для растительности и, соответственно, животноводства. Никаких экстремальных колебаний температуры: летом она редко поднимается выше +20, а зимой редко же опускается ниже +5. Т.е. в стране круглый год температура стоит в относительно узком и тёплом диапазоне с обилием осадков. Неудивительно, что неофициальное название Ирландии – Изумрудный остров.
***
От Ньюгрейнджа рукой подать до холма Тара, в древности столицы Ирландии и места коронации Верховных королей. Сегодня же от всего этого осталось лишь несколько окружённых земляными валами площадок.
С холма Тара открывается прекрасный обзор на долину реки Бойн, где тут и там можно разглядеть старинные замки и особняки.
Один из них – Слейн-касл, отдельно знаменитый концертами, регулярно проводимыми на его территории. В разные годы тут кто только не выступал: от «Роллинг Стоунз» до Мадонны. Площадка для выступлений и в самом деле замечательная: масса пространства и потрясающие виды. Самым удачным же, на мой взгляд, концертом здесь является выступление U2 1-го сентября 2001-го года.

О группе U2 разговор особый. С одной стороны, на их концерты в Ирландии невозможно попасть, билеты на них разлетаются за считанные часы, а народ съезжается со всего света – как же, посмотреть на любимую группу в месте её зарождения (в замке Слейн был также записан очень важный для мирового становления группы альбом 1984-го года Unforgettable Fire). С другой, поразительно, как сами ирландцы в массе своей равнодушны к одному из самых известных мировых явлений, когда-либо возникавших в их стране. За те несколько дней, что я провёл в Дублине, мне ни разу не попадалась на глаза футболка с принтом этой группы, ничего с такого рода атрибутикой не продавалось в крупных магазинах, ни разу не услышал я, чтобы их песни звучали в местных пабах, а одна кабацкая группа в Корке, отлично игравшая песни «Роллингов» (очень, кстати, тут любимых), на моё предложение – после того, как я разговорился с ребятами на правах старого фаната великих дедов, громко подпевавшего каждой услышанной песне – сыграть уже наконец что-нибудь из U2, удивлённо переглянулись и признались, что они не умеют играть ни одну из песен последних. Причём понятно, что дело тут было не в какой-то дикой сложности музыкального материала – песни U2 весьма просты, что признают сами их авторы – просто местным, похоже, даже в голову не приходило разучивать эти песни для своих выступлений. Удивлённый этим игнорированием, я в итоге не удержался и вывалил одному из наших гидов, молодому и вполне себе продвинутому уроженцу графства Керри, своё недоумение по этому поводу. 

- Знаешь, в чём отличие между Богом и Боно? – спросил меня он. – Как поговариваем мы, ирландцы, разница в том, что Бог не считает себя Боно. 
- То есть всё дело в личности фронтмена? Но ведь U2 – самый популярный массовый продукт, что когда-либо выходил из этих мест, за исключением разве что «Гиннесса». Если бы у нас в России была такая группа, которая 30 лет покоряла вершины хит-парадов по всему миру, а её лидер бы ручкался с президентами всех стран мира и даже с Римским Папой, то изображение этого коллектива наверняка красовалось бы на каждой второй чашке или футболке в Москве. Это были бы герои на все времена.
- Они отличные ребята, спору нет. Но почему они поют про африканских детей? Почему не про ирландских?

Вот оно! Похоже, всё дело в том, что U2, став международным феноменом и утеряв со временем свою «ирландскость» в обмен на космополитичность, перестала так уж сильно интересовать своих соотечественников, этих истовых националистов. Чем-то похоже на ситуацию с теми русскими и советскими литераторами (например, с Набоковым, Солженицыным или Бродским), что получили мировое признание заграницей, предварительно эмигрировав туда, но не ставших в итоге безоговорочными авторитетами для бывших своих соотечественников, которых иностранное признание скорее настораживает. 

Меня же лично всегда удивляла подобная национальная зашоренность. Не понимаю, как можно равнодушным взглядом смотреть (а точнее, равнодушным ухом слушать) столь удачный концерт, как уже упоминавшееся  выше выступление U2 в Слейн-касле. Учитывая, что за несколько дней до этого Боно похоронил отца, в самой атмосфере концерта чувствуется некая исповедальность, повышенная эмоциональность, особенно пронзительная при исполнении, на мой взгляд, лучшей песни из тех, что были написаны в 80-е, полной какой-то необыкновенной воздушности и полёта… как по просторам ирландской глубинки, так и по местным улицам, с названиями или безымянным.  
Холм Тары также полнится различными каменными изваяниями. Вот одно из них, так называемый «камень Фаль»:

Фаль не имеет никакого отношения к фаллосу – это слово восходит то ли к «изобилию», то ли к «знанию» на ирландском языке. Тем не менее, наш учёный гид всё равно пытался списать форму этого камня на культ плодородия, но честно говоря столь фрейдистский подход к памятникам древности лично у меня не вызывает большого доверия. В самом деле, не знай мы христианского отношения к половому вопросу (допустим, не осталось у нас никаких литературных источников), не начали бы мы строить аналогичные фаллические теории касательно рвущихся в небо шпилей соборов или их полукруглых куполов? 

Местная и типичная для Ирландии церквушка: открытый погост, аскетичное оформление интерьеров, балочный потолок и красочные витражи, расписанные только с внутренней стороны. 
По легенде здесь в 432 году проповедовал святой Патрик. А эта статуя вроде как стоит на месте камня, на котором происходила коронация Верховных королей.

В целом же, Тара, будучи священным для каждого ирландца местом, на иностранца глубокого впечатления не производит.
***
Вернувшись вечером в Дублин, мы решили разведать новый район, примыкающий к Большому каналу. Некогда это была сугубо индустриально-портовая зона, нынче же в связи тем, что крупнейшие мировые IT-корпорации разместили в Дублине свои штаб-квартиры, эта часть города отличается застройкой в стиле хайтек. Я не большой любитель зданий из стекла и бетона, но уж если они неизбежны, то пускай хоть воплощают в себе те моменты, которые не под силу камню. Ниже одно из моих любимых такого рода зданий - дублинский конференц-центр, напоминающий наклонённую бочку. 

 
 

kapetan_zorbas: (Default)
(эта серия путевых заметок не имеет никакого отношения ни к Казандзакису, ни к эллинистике в целом; автор здесь признаётся в любви к тому месту, которое мечтал посетить практически всю свою жизнь и потому не удержался от пространных зарисовок своей осуществившейся мечты)

Первое, на что обращаешь внимание в Дублине, это необыкновенный, чрезвычайно своеобразный воздух. Всегда в своих путешествиях я именно так начинал знакомство с новым городом – глубоким вдохом сразу по выходу из аэропорта. Далеко не все города обладают для меня такой «меткой»: горячий, полный аромата раскалённых древесных смол и хвои и так любимой в Греции приправы орегано, воздух Афин сразу настраивает на соответствующие впечатления, вытаскивая из глубин памяти сопутствующие образы. Полон обещаний воздух на взлетно-посадочной полосе Зальцбурга, неся альпийскую свежесть с близлежащих гор. Первый глоток сурового холодного воздуха Стокгольма рассказал мне поболее многих путеводителей, тогда как абсолютно стерильный, безвкусный воздух Мюнхена в определенном смысле помешал отыскать очарование и характерный стержень этого города. Дублин же врезался в память сразу: чистейший благодаря буйству растительности и очень влажный воздух, часто превращающийся в пелену из мельчайших брызг… И непрестанно гудящий клёкотом чаек. Удивительно, но такого птичьего буйства я прежде не встречал ни в одном приморском городе – чаек в Дублине, кажется, не меньше, чем людей, и живут они в здесь отнюдь не на птичьих правах: непринуждённо расхаживают по тротуарам, моментально присаживаются на освободившиеся столики летних кафе, им уступают дорогу водители и пешеходы, а по ночам от их бесед бывает сложновато заснуть.

Дублин моментально располагает к себе, он подобен старому знакомому – ты вроде бы в городе впервые, но абсолютно не чувствуешь здесь себя чужаком, ведь характерная георгианская архитектура и огороженные металлическими оградами цоколи так хорошо знакомы по тысячам английских фильмов. Все эти укоренившиеся поп-образы и клише, как то ирландский фолк, изображение клевера и арфы, «Джеймсон» и «Гиннесс», Джеймс Джойс, Сэмуэль Беккетт, лавиной обрушиваются на тебя с самого первого дня. Мост имени Беккетта – такой же авангардный, как и творчество этого Нобелевского лауреата –  встречает путешественника на въезде в город из аэропорта.

Ну и знаменитый шпиль, памятник свету. На первый взгляд он кажется инородным телом на главной улице Дублина, О‘Коннелл-стрит, но уже через несколько дней к нему не просто привыкаешь, а даже проникаешься некоей симпатией – такое же впечатление произвёл на меня считающийся уродливым центр Помпиду в Париже, абсолютно вроде бы не вписывающийся в османовскую застройку французской столицы, но уже очень скоро, пресытившись несколько однообразным великолепием этой застройки, начинаешь ценить это странное инородное тело, как бы разбавляющее собой классическое единообразие и посему позволяющее лучше оценить отдельные элементы, которые в противном случае просто наслаивались бы один на другой.

Грозное серое небо и постоянные осадки (за первый день пребывания я 8 раз угодил под дождь, довольно скоро бросив подобные подсчёты, бессмысленные в этой стране) вовсе не вгоняют в меланхолию, поскольку город в связи со своей преимущественно малоэтажной застройкой нисколько не давит и не производит впечатление муравейника, а атмосфера в Дублине весьма располагает к весёлому времяпрепровождению, ибо город очень музыкален: на каждом углу в центре сидит какой-нибудь гитарист, достойно играющий прекрасные блюзы, из многочисленных туристических центров гремит фолк, а из каждого паба - рок-н-ролл. Правда веселье это длится строго по расписанию: после 24:00 в будний день усталому путешественнику, только что прибывшему в город, практически негде нормально поесть и совершенно немыслимо что-либо выпить, поскольку алкоголь тут наливают только в пабах, а после полуночи практически все они работают только на выход, потому, к моему невероятному удивлению, знакомство с местным пивом пришлось отложить до следующего дня.   

Несмотря на то, что история Дублина насчитывает более тысячи лет, ныне это, в первую очередь, город Джеймса Джойса. Разумеется, местные жители слишком горды, чтобы считать, что с точки зрения мировой культуры самое главное событие жизни их города случилось относительно недавно, да и то – благодаря писателю-эмигранту. К слову, Джойс, гордившийся тем, что если вдруг Дублин исчезнет с лица земли, то полностью восстановить город можно будет по «Улиссу», писал те главы своего знаменитого романа, что посвящены именно городским зарисовкам, сугубо по картам и собственной памяти – из Триеста и Парижа. Схожая участь постигла и ученика Джойса, ходившего некоторое время в помощниках великого ирландца, - Сэмюэля Беккета, так же большую часть жизни прожившего заграницей, и вдобавок написавшего свои самые знаменитые работы на чужом для себя языке. Тем не менее, в честь обоих классиков в Дублине нынче названы мосты через прославленную Джойсом Лиффи… Очень скромную речушку, надо сказать. Так вот, о Джойсе, кроме одноимённого моста, по городу масса напоминаний: практически весь маршрут Леопольда Блума отмечен на зданиях Дублина соответствующими мемориальными досками, ну и очень удачный памятник писателю в начале Тэлбот-стрит, на пересечении с местной Тверской, то бишь О’Коннелл-стрит. Удачный в том, что прекрасно передаёт суть писателя и его кредо: отчасти позёр, истинный горожанин и в чём-то, как сказали бы ныне, хипстер как бы снисходительно, но при этом очень естественно взирает на вдохновившие его улочки.

Read more... )
 
kapetan_zorbas: (Default)
Последние на текущий момент данные с места раскопок

(а этот фрагмент основывается на материалах пресс-релиза музея Акротири, выпущенного в июне 2016 года за подписью директора этого музея Х.Думаса)

Акротири: факты и вымысел

Акротири - это поселение бронзового века, расположенное на вулканическом острове Санторин (Тира) и разрушенное в результате извержения вулкана приблизительно в 1615-м году до нашей эры. Говоря об Акротири, необходимо иметь в виду, что научные данные об этом месте постоянно пополняются, поэтому продолжение раскопок – вопрос чрезвычайной важности. В настоящее время наше представление об Акротири основывается на ископаемых находках, теориях и часто просто догадках.

Первые упоминания о доисторических древностях на Санторине восходят к первой половине ХIХ-го века и были сделаны командой Научной экспедиции в Морею. Далее, в 1866-м году французский инженер Фердинанд де Лессепс, руководивший строительством Суэцкого канала, для укрепления стен канала использовал вулканический пепел из карьера Алафузос на противоположном от Тиры острове Тирасия. В результате этой операции были обнаружены остатки поселения бронзового века.

(границы разлома, случившегося в результате грандиозного извержения)

Незадолго до начала Второй мировой войны греческий археолог, профессор Спиридон Маринатос выдвинул теорию о том, что закат минойской цивилизации на Крите стал следствием извержения вулкана Санторин. В 1967-м году под эгидой Афинского археологического общества он начал раскопки в Акротири, где обнаружились многоэтажные здания, улицы и площади города позднего бронзового века.

Город этот находился в зените своего могущества, когда был полностью погребен под толстым слоем пемзы и пепла, выброшенных при извержении вулкана Санторин (около 1615 г. до н.э.). Это извержение, по оценкам, было в четыре раза мощнее извержения вулкана Кракатау, случившегося в 1883-м году. Крупные архитектурные памятники и хорошо сохранившиеся фрески породили сравнения с римскими Помпеями, которые также были разрушены в результате извержения вулкана - Везувия в 79 году нашей эры.

Факты о минойской цивилизации

Какой была минойская цивилизация?

Read more... )

Заключение

В настоящем посте была кратко рассмотрена история легенды об Атлантиде, версия сторонников её нахождения в Атлантическом океане, санторинская версия и последние археологические данные, которые несколько охлаждают оптимизм сторонников второй версии.

1) Итак, в наши дни можно со всей определенностью сказать, что на дне центральной части Атлантического океана и, в частности, на срединно-океаническом подводном хребте погрузившейся Атлантиды нет. История возникновения цивилизации на нашей планете сейчас также достаточно хорошо известна. Цифра 9000 лет до эпохи Солона слишком велика даже для истории Двуречья и Египта. Дата гибели Атлантиды, по Платону, на семь тысячелетий древнее времени первой династии фараонов и на пять тысячелетий раньше поселений в различных частях Верхнего и Южного Египта. Описания Платона свидетельствуют, что Атлантида существовала в период бронзового века. Но самые древние бронзовые изделия относятся к IV тыс. до п. э., спустя 6000 лет после даты Платона. Эти чрезвычайно существенные противоречия позволяют полностью отринуть первую теорию и буквальное следование текстам Платона. 

2) Археологические раскопки и геологические исследования в Восточном Средиземноморье открыли единственную неизвестную ранее крупнейшую культуру и установили причину упадка одного из центров минойской цивилизации в результате грандиозного извержения Санторина, по последним данным в 1615 г. до н. э. Примечательно, что египтяне и греки не могли видеть Атлантиду Платона, а вот минойцев – вполне. Древние греки с огромным уважением относились к мифическому царю Миносу и останкам минойской цивилизации, но о величественной Тире (Санторин), крупнейшем центре торговли и культуры этой цивилизации, ни у кого ни строчки – только у Платона. Очевидно, что греки времен Платона ничего не знали о Санторине, что могло бы показаться странным, учитывая размах построек острова, но в контексте бесследной гибели городов этого острова неудивительно, так что для последующих поколений отголоски этой великой культуры вполне могли бы составить ядро мифа о могучем древнем государстве. Сама Атлантида, подвергшаяся разрушению, в таком случае оказывается в 10—20 раз меньше по размерам, чем о ней писал Платон, что типично для гиперболических приукрашиваний того времени, да и просто механизма «испорченного телефона». Соответственно,  катастрофа произошла не 12 тыс. лет назад, а всего лишь 3,5 тыс. лет назад.

3) Последние данные с раскопок на острове Санторин несколько сбивают накал пафоса сторонников 2-й теории, которые так же склонны к спекуляциям и удобным для себя толкованиям мифов народов мира. Тот же Резанов не удерживается от того, чтобы приписать Санторину статус центра не только минойской цивилизации, но и колыбели всей средиземноморской культуры, что, очевидно, перебор.

Безусловно, мы не должны забывать о том, что истоки этой грандиозной легенды восходят всего-навсего к двум произведениям философски-поучительного характера, написанным представителем культуры, абсолютно чуждой духа исторической науки. Профессор Эко устами одного из своих персонажей, хоть и по другому поводу, но предельно ёмко характеризует такой метод реконструкции событий, данные о которых передаются по существенно «испорченному телефону»:

Вся ситуация тамплиеров – это перекрученный силлогизм. Поведи себя по-идиотски – и останешься непроницаемым в веках. Абракадабра, Мене Текел Фарес, Папе Сатан, Папе Сатан Алеппе, каждый раз, как поэт или проповедник, вождь или колдун изрекают бессмысленную бормотню, человечество тратит столетия на расшифровку этого бреда. Тамплиеры останутся вечной загадкой благодаря своим мутным мозгам. За это им и поклоняются.

Гибель санторинского центра минойской культуры явилось хоть и трагическим, но, скорее всего, сугубо локальным событием, что, впрочем, вряд ли помешало народной молве гиперболизировать это до вселенской катастрофы. И если допустить, что Платон в своих произведениях так или иначе использовал элементы этого древнегреческого коллективного бессознательного, то в свете вышеизложенных аргументов остров Санторин остаётся единственным кандидатом на роль легендарной Атлантиды, при таком предположении пусть и существенно проигравшей в масштабах.  

(осколки великого острова на закате)
kapetan_zorbas: (Default)
История «санторинского» адреса Атлантиды

(следующие главы основаны на очерке «Атлантида: фантазия или реальность?», написанном историком науки, доктором геолого-минералогических наук И.А. Резановым; на материалах этого очерка и построена вторая гипотеза из упоминавшийся уже книги «В поисках образа Атлантиды»; сам же Резанов в своём труде базируется на работах Маринатоса и Галанопулоса)

Одним из первых средиземноморское расположение Атлантиды предложил русский путешественник и ученый А.Норов, причем в то время, когда об эгейской культуре еще мало кто знал – т.е. до Шлимана. В 1854 году вышла его книга «Исследования об Атлантиде».

Мысль о том, что легендарная Атлантида находилась в районе Эгейского моря, не нова. В 1928 г. известный географ Л. С. Берг писал: «Я хотел бы обратить внимание на забытую статью нашего соотечественника академика Авраама Сергеевича Норова (1795—1869), дающего, по моему мнению, единственно правильное разъяснение этой загадки, волнующей мыслящих людей уже более двух тысяч лет... Он докладывает, что остатками погрузившейся Атлантиды является остров Крит...»

Норов писал: «Остров Крит и Родос должны были также составлять одно целое с Атлантидой; древнее имя Крита, Родоса и даже Лесбоса было общее с Кипром и называлось Счастливые острова. Известно, что древние писатели часто именовали под этим названием Атлантиду».
Норов привел убедительные возражения против версии о том, что загадочная страна Платона располагалась в Атлантическом океане. «Можно ли искать Атлантиду древних за теми Столпами Геркулеса, которые обыкновенно ставят в проливе Гибралтарском, тогда как часть земного шара за проливом Гибралтарским не принадлежит истории первобытной? Одно это рассуждение должно было удержать от подобных предположений».

Норов высказывает мысль, что Средиземное море ранее именовалось Атлантическим и приводит в подтверждение своей точки зрения ряд исторических материалов. «А еще с большим вероятием, — заключил он, — можно признать за Геркулесовы Столпы, о которых упоминается в рассказе об Атлантиде, скалы Босфора Фракийского, находящиеся при выходе в Понт Евксинский».

То, что Солон называет собственно Понтом, есть Понт Евксинский (т. е. Черное море), считал Норов, а собственно море — это Средиземное море, ранее по имени Атлантических островов именовавшееся Атлантическим.

Развивая представления А. С. Норова, Л. С. Берг высказывает свое отношение к этой проблеме: «Я поместил бы Атлантиду... в Эгейское море — на юг до Крита. Как известно, в настоящее время признают, что опускания, давшие начало Эгейскому морю, произошли, говоря геологически, совсем недавно, в четвертичное время, — быть может, еще на памяти человека... Вообще если придавать веру тому описанию Атлантиды, какое дает Платон в «Критии», то там нет ничего, что противоречило бы нашим сведениям о природе материка Эгеиды, насколько об этой природе можно составить себе представление по обломкам этого древнего материка — современным островам Эгейского моря — Хиосу, Кикладам, Криту и пр. С Критом у египтян были оживленные сношения, и от критян, носителей древней (эгейской) культуры, египетские жрецы могли заимствовать предания о катастрофе, которая на заре истории приключилась с Эгейским материком, некогда соединявшим Малую Азию с Балканским полуостровом».

В 1939 г. на страницах английского журнала «Антиквити» появилась статья Спиридона Маринатоса с изложением гипотезы, согласно которой первопричиной гибели минойской цивилизации было колоссальное извержение Санторина. Тогда же был разрушен и Крит. Обращалось также внимание на то, что описанная Платоном цивилизация, в которой интенсивно применялась бронза, напоминает минойскую цивилизацию, разрушенную за 900 лет до эпохи Солона.

Не за 9000 лет, как писал Платон, а за 900. Греческий сейсмолог А. Галанопулос обратил внимание на то, что цифры различаются ровно в 10 раз, и высказал предположение, что Солон, не знавший египетского языка и разговаривающий с египетскими жрецами через переводчика, ошибся и принял египетские обозначения цифры 100 за 1000. Но в таком случае и другие цифры, приведенные в описании Платона об Атлантиде, должны быть увеличены в 10 раз? Галанопулос проверил все измерения и пришел к заключению, что размеры страны, каналы, рвы вокруг замка, число кораблей и все другие упоминаемые в предании предметы были завышены в 10 раз. Платон, хорошо зная географию, понимал, что такое большое царство не могло поместиться в Средиземном море. Поэтому, считает Галанопулос, он переместил Столпы Геракла от Пелопоннеса к Гибралтару, а остров Атлантиду — в океан, расположенный за Пиренейским полуостровом.

Как погибла Атлантида

Единственной близкой к Атлантическому океану областью, где активно идут сейчас геологические процессы, является Средиземноморье. Однако объяснение гибели Атлантиды общим опусканием острова не может быть принято и отвергается, кстати говоря, самими атлантологами. Почему же? Да в первую очередь потому, что в опускании суши нет абсолютно ничего катастрофического. Поднятия и опускания земной поверхности, обусловленные геологическими (тектоническими) причинами, происходят практически повсеместно. Однако эти процессы идут настолько медленно, что не могут вызвать явление, хоть сколько-нибудь отдаленно напоминающее то, что мы знаем об Атлантиде.

Утопить Атлантиду «обычными», т. е. постоянно и повсеместно происходящими геологическими процессами, никак не удается. В таком случае причину гибели легендарного материка следует искать в явлениях случайных, катастрофических. Их можно подразделить на три группы: атмосферные, космические, геологические катастрофы.

Read more... )
kapetan_zorbas: (Default)
«Прежде всего вкратце припомним, что, согласно преданию, девять тысяч лет тому назад была война между теми народами, которые обитали по ту сторону Геракловых столпов, и всеми теми, кто жил по сю сторону: об этой войне нам и предстоит поведать. Сообщается, что во главе последних вело войну, доведя ее до самого конца, наше государство, а во главе первых – цари острова Атлантиды; как мы уже упоминали, это некогда был остров, превышавший величиной Ливию и Азию, ныне же он провалился вследствие землетрясений и превратился в непроходимый ил, заграждающий путь мореходам, которые попытались бы плыть от нас в открытое море, и делающий плавание немыслимым».
Платон, «Критий»

В продолжение цикла, посвящённого греческим островам, на этот раз мне бы хотелось поделиться своими впечатлениями и рассуждениями относительно чрезвычайно живописного и чрезвычайно загадочного же острова Санторин. В настоящей заметке я попытаюсь дать краткий обзор разного рода мифов, посвящённых легендарной Атлантиде, рассказать об археологическом положении дел на острове Санторин сегодня и не то чтобы доказать (что было бы чрезвычайно самонадеянно с моей стороны), но сдержанно предположить, что если за платоновским рассказом и могли стоять какие-либо реальные события – пусть даже с течением времени переданные устно с эффектом «испорченного телефона» – то такие события, скорее всего, могли относиться исключительно к Санторину.

(остров Санторин сегодня)

Легенда об Атлантиде веками будоражила воображение философов, учёных, людей искусства и любителей тайн. Умберто Эко в своей масштабной работе «История иллюзий: легендарные места, земли и страны» приводит следующие цифры: в 2004-м году в Интернете насчитывалось около 90 тысяч страниц, посвящённых Атлантиде; в мае 2010-го года в поисковой системе Google было обнаружено почти 23 миллиона проиндексированных страниц на английском языке. Список упоминаний Атлантиды на испанском достигал 1 200 000, на немецком – 1 800 000, на итальянском – 463 000, на французском – 380 000; наконец, в 1989-м году эссеист и искатель затонувших кладов Пьер Жарнак писал, что, если собрать вместе все книги об Атлантиде, можно было бы воздвигнуть памятник из более чем 5 тысяч работ. Таким образом, очевидно, что в случае Атлантиды мы имеем дело с одним из важнейших культурологических феноменов всех времён. Не оставил равнодушным этот феномен и меня.

Моя личная Атлантида

В далёком 1991-м году мне, тогда ещё школьнику советской общеобразовательной школы, взрослые из числа знакомых нашей семьи подарили книжку «В поисках образа Атлантиды». Уж не знаю, держали ли они в уме мои греческие корни или нет, но книжка эта меня моментально «зацепила», причём настолько, что я умудрился увлечь своим энтузиазмом учительницу по географии, которая, поощряя мой интерес к предмету, предложила мне подготовить доклад на целый урок на данную тему, что я с удовольствием и сделал. Сейчас, когда полки книжных магазинов ломятся от качественного научпопа авторства самых маститых учёных, уровень научности книги, что некогда потрясла моё воображение, видится чрезвычайно низким, но для советского 91-го года – когда школьные учителя, да и просто взрослые из интеллигентных семей, затаив дыхание, смотрели такой откровенно фуфловый фильм, как «Воспоминания о будущем» – «В поисках образа» выглядела довольно основательно, хотя бы потому, что обходилась без палеоконтакта.

В упомянутой книге на суд читателя выносились две гипотезы: Атлантида в Атлантическом океане и Атлантида в Средиземном море. Меня тогда, естественно, больше заинтересовала первая гипотеза – а как иначе? Гибель крупной цивилизации в результате какого-то явно космического катаклизма 11 с половиной тысяч лет назад, падение астероида или кометы, вымирание мамонтов, смена полюсов, тайны пирамид… Да чего там только не было! Для мальчишки, истово любящего чтение, то было покруче любых «Звёздных войн», и на этом фоне вторая гипотеза, повествующая о вулканическом взрыве на каком-то неведомом острове уже в историческое время, явно меркла. К ней я вернулся уже только в институте, посетив Санторин и познакомившись с работами Спиридона Маринатоса, этого греческого Шлимана, раскопавшего Акротири (город-порт на острове Санторин, подобно Помпеям «законсервированный» в результате извержения вулкана) и там же нашедшего свою смерть в результате обвала раскопок.

В настоящем посте я не собираюсь ни отстаивать, ни разоблачать гипотезы относительно образа Атлантиды, коих гораздо больше двух вышеуказанных. Лично я скептически отношусь к разного рода спекуляциям, суть которых восходит к удобному для этих спекуляций толкованию мифов народов мира – а именно такие «свидетельства» древних лежат в основе любой мало-мальски известной гипотезы касательно Атлантиды. Но, по моему скромному мнению, если и есть основания считать, что пространные и путаные диалоги Платона, составившие ядро этой мифологии, каким-то образом сумели, пускай и посредством неизбежного для устной традиции «испорченного телефона», донести отголоски каких-то реальных событий, то прототипом Платоновой Атлантиды может быть только Санторин.

Истоки легенды об Атлантиде

Итак, первое упоминание об острове-государстве атлантов восходит к двум диалогам Платона (427-347 до н.э.) «Тимей» и «Критий». В свою очередь, Платон говорит, что опирается на рассказ своего предка Солона, одного из семи мудрецов древности. Что, дескать, путешествуя по Египту, Солон узнал от жрецов храма богини Нейт в Саисе историю Атлантиды.

Read more... )
kapetan_zorbas: (Default)
(Перевод и фотографии: kapetan_zorbas; репродукции картин Эль Греко взяты с сайтов соответствующих музеев)

Эль Греко одержим желанием найти за видимым сущность, он мучит тело, вытягивает его, заливает светом, обрушивает на него свет, дабы сжечь его дотла. Беспокойный и упорный, презирающий привычные каноны искусства, увлечённый лишь своим собственным видением, художник берёт кисть, словно рыцарь меч, и пускается в путь. «Живопись, - часто говорил он, - это не техника, то есть предписания и каноны. Живопись это подвиг, озарение, действие глубоко личностное».

С возрастом вместо того, чтобы успокоиться, то есть лишиться прежнего пыла, что свойственно всем людям, Эль Греко ещё больше ожесточается. Пульс его всё учащается, а так называемое «безумие» становится всё плодотворнее. Его поздние работы – «Пятая печать», «Лаокоон», «Толедо в грозу» - уже в чистом виде пламя, там уже нет тел. Душа человека есть меч, что выхвачен из ножен – тела. И чем старше критянин становится, тем ещё дальше осмеливается идти: человек – и душа его, и тело – один сплошной меч. Тело становится всё менее материальным, оно всё более вытягивается, делаясь прозрачным, сверкающим, неземным - словно душа.

Мистики-алхимики Средневековья говорили: «Без того, чтобы сделать тела бестелесными, ничего не добиться». Эль Греко в свои поздние годы исполнил этот подвиг, замысленный алхимиками.
Read more... )
kapetan_zorbas: (Default)
(Первое посещение Казандзакисом Толедо относится к 1926 году.
Перевод и фотографии: kapetan_zorbas; репродукции картин Эль Греко и Сорольи взяты с сайтов соответствующих музеев)

Я всегда представлял себе Толедо таким, каким его изобразил во время грозы Эль Греко: высоким, аскетичным, стегаемым молниями, в то время как шпиль знаменитого готического собора, шпиль души человеческой, пронзает низкие облака. Одна сторона города, с его башнями, стенами и домами, светится в синих отблесках, а другая, полностью чёрная, проваливается в хаос. В моей голове Толедо всегда возникал неизменно с духом Эль Греко: светлый и статный с одной стороны, темный с другой, неприступный, раскинувшийся на вершине стремления, откуда, по словам одного византийского мистика, начинается не безмятежность, но божественное помешательство.

(Знаменитый «Вид Толедо» (1596—1600) и реальный вид города сегодня – изменений не слишком много)

Но когда я добрался до Толедо и начал подниматься по его узким улочкам, было тихое прелестное утро, женщины возвращались со знаменитой арабской площади Сокодовер с корзинами полными зелени и красных перцев, тяжелые колокола собора ударили глубоким усталым голосом, двери залитых светом домов были распахнуты, а в прохладных двориках девушки поливали цветы в узорчатых горшках. Я ожидал грозной встречи в виде молнии, пожара или великой идеи, но она приняла образ лёгкого весеннего ветерка; так часто бывает.

(Сокодовер, главная площадь города)

Жаль, что  в знаменитых древних городах мы ищем живописные руины или романтическое запустение и сплошь яркие декорации, которым так радуется наше поверхностное воображение. Крайне сложно взглянуть на какое-либо место своими глазами, когда до тебя тут успел побывать какой-нибудь великий поэт. Так называемая «Испания» это выдумка нескольких поэтов, художников и восторженных туристов; с тех пор коррида, мантильи, кастаньеты, цыгане Гранады, сигары Севильи и сады Валенсии будоражат фантазию.

Я силюсь избавиться от этого ига. Как сказано в житиях, у человека на плечах сидят  два невидимых духа: на правом – ангел, а на левом - демон. Тем утром я ощутил, как эти двое рассматривают и обсуждают Толедо.

(Мост Алькантара)

Демон, поджав тонкие губы, саркастично процедил: «И это тот имперский город, знаменитый Толедо, который мы так жаждали увидеть? Вот это тяжёлое перегруженное здание – тот самый знаменитый собор? Вот этот пыльный обшарпанный мост – тот самый великолепный Алькантара?  Вспомни города, от чьего вида наше сердце затрепетало - Иерусалим, Миконос, Москву! Вспомни Самарканд и Бухару! Вспомни Ярославль, Новгород и Ассизи! А теперь гляди и не дай романтическим чувствам обмануть себя. Какие тут вонючие улицы, какие страшные женщины, нестерпимые толпы туристов, какая скука! Пошли отсюда!»

А ангел тихим и нежным голосом шептал мне в правое ухо: «Пойдем смотреть Эль Греко».
Read more... )
kapetan_zorbas: (Default)
В рамках небольшого «испанского» цикла, который я предпринял вдогонку недавнему посещению Кастилии, в этом посте я хоть и отойду от главной темы моего блога, но всё-таки останусь в русле испанской культуры конца XIX-го – начала XX-го века, столь интересовавшей Казандзакиса. Мне просто захотелось рассказать об одном из любимых моих художников, практически не известном в России, как, впрочем, и многие другие деятели искусства этой страны, ставшей – в связи с режимом Франко и соответствующим ограничением каналов связей – своего рода terra incognita для жителей бывшего СССР. Достаточно посмотреть на карту Мадрида и названия его улиц: присутствующие в них имена собственные мало что говорят русскому уху (сравнить, например, с центром Парижа или Лондона, топонимика которых говорит нам зачастую поболе московской или питерской).

Года два назад, очутившись ненадолго в Валенсии, я заглянул в местный музей изящных искусств; это был не самый интересный музей в моей жизни: ряд классических портретов, державно-имперские полотна – словом, типичный второразрядный музей, укомплектованный по принципу «что не успели разобрать другие». Но вдруг мой взгляд упал на один импрессионистский пейзаж, столь необычный в этом храме классицизма. Сегодня принято считать, что произведение искусства нужно «распробовать»; апологеты современного искусства настаивают: без предварительной инструкции от специально обученного искусствоведа «правильное» понимание подчас невозможно. Но в тот момент простое чувство красоты подсказало мне, что передо мной настоящий мастер. Я запомнил его имя, порылся в Интернете, и точно – некий Хоакин Соролья, доселе мне абсолютно неизвестный, оказался не каким-то там уездным художником, но одним из самых известных живописцев своего времени, кавалером ордена Почётного легиона (это при живых-то французских импрессионистах), чьи выставки в главных городах Западной Европы и Северной Америки пользовались огромным успехом.

(Автопортрет, выполненный под влиянием автопортрета Веласкеса, 1904)

Поэтому в феврале этого года, когда мне довелось оказаться в Мадриде, я первым делом решил посетить дом-музей художника, хранящий самую богатую коллекцию картин Сорольи, и тут меня ждало уже настоящее потрясение: никак не ожидал, что за забором особняка, располагающегося в довольно шумном современном районе, скрывается самый настоящий андалусийский оазис.

(На входе в музей посетителя встречает апельсиновое дерево и изразцовые лестницы со скамьями в так называемом стиле «мудехар») 


(Сад при доме, разбитый самим Сорольей, решившем воспроизвести тут подобие андалусийских садов, которые он неоднократно изображал на своих картинах в ходе многочисленных поездок в Севилью и Гранаду)

Read more... )
kapetan_zorbas: (Default)
Вторым пророком испанского возрождения стал Анхель Ганивет, полная противоположность Хоакину Косте, не арагонский лев, а страстный и сладкоголосый соловей Андалусии.

Анхель Ганивет родился в чувственной Гранаде. Худощавый, смуглый, с древней арабской утончённостью, ещё совсем молодой, с книгой в кармане, – почти всегда это был Вергилий или Гораций, – он тихо обсуждал философские или политические вопросы в жарких садах Альгамбры.

В двадцать лет он приехал в Мадрид, где познакомился со столичной аристократией духа. Когда в кафе «Леванте», что неподалёку от Пуэрта-дель-Соль, он открыл рот и заговорил, все его друзья слушали с наслаждением, дивясь его мудрости и сладости его голоса. Ганивет был изысканной светской личностью широких взглядов; он любил жизнь и её радости, жадно отдаваясь им, однако ему было предначертано в возрасте тридцати лет покончить с собой из-за женщины – в Риге, где работал консулом, он бросился в реку и утонул.

(Мадрид, Пуэрта-дель-Соль)

В противоположность Косте, Ганивет сосредоточил своё внимание на преимуществах испанской нации; он страстно любил народные песни и Дон Кихота. Он глубоко верил в то, что испанский народ, опираясь исключительно на свои преимущества, может создать совершенно другую культуру, более глубокую, более человечную, чем современная европейская культура. «В нашем доме две двери, - писал он, - Пиренеи и Гибралтар, одна дверь в Европу, другая в Африку. Испанское возрождение может случиться лишь тогда, когда мы сосредоточим все свои силы и усилия внутри нашего дома. Нам нужно закрыть на замки, на засовы, цепями все двери, откуда выходил и рассеивался испанский дух». Грубый фанатичный арагонец обращает взор на Европу и от нее ждёт спасения, а утончённый, культурный, европеизированный до мозга костей Ганивет презрительно отворачивается от Европы и заклинает Испанию остаться верной своей душе.

Личность Ганивета была сложной, богатой, полной противоречий, в чём он сам с горечью признаётся: «В глубине моей скромной души скрывается стыдливый дуализм: я отталкиваюсь от низов, движимый инстинктом; я смотрю вверх, движимый любовью, но остаюсь посередине. Моё место ужасно: мне невыносимы и те, кого я оставляю позади, и те, кто находятся впереди меня. Те же, кто находятся посередине, кажутся мне ещё хуже». Аристократ Ганивет смотрит на народ взглядом художника. Он любит то, чем живёт и что творит народ: песни, вышивку, танцы, праздники, костюмы. «Любая народная песня, - говорил он, - затрагивает мою душу гораздо глубже любого гениального стихотворения». Или вот он пишет: «Дороги, деревни, города обладают голосом. Иногда я слышу, как они говорят: «Здесь нет души, потому что нет произведения искусства, которое давало бы цель и оправдание всем этим камням, землям и черепицам».

Ганивет был противником всеобщего права голоса. Он считал испанский народ необразованным, отсталым и опасался, как бы политические свободы не сыграли с ним злую шутку. «Говорить о демократии в Испании – утопия. Наше естественное правительство это жестокая и сильная власть, соответствующая нашему национальному характеру. Демократическая филантропия кажется нам умаляющей достоинство, поскольку мы все короли в наших домах и частной жизни. Но для спасения Испании я не призываю какого-нибудь гениального диктатора. Он стал бы искусственной головой на теле нации, и когда бы ушел, то оставил бы нас ещё более разорёнными».
Read more... )
kapetan_zorbas: (Default)
(Этот фрагмент книги «Путешествуя по Испании», относящийся к 1933-му году, чрезвычайно характерен для путевых заметок Казандзакиса: читателю предлагаются политико-культурологические зарисовки крупного города со славной историей. Русскоязычному же читателю, на мой взгляд, будет любопытно проследить за развитием всё тех же вечных «проклятых вопросов», которые, естественно, в своё время волновали и испанцев: существует ли особый испанский путь или долг нации – следовать в европейском русле? Какова роль интеллигенции? – да-да, вовсе не только в России, как принято сейчас считать, имеется такой слой, как интеллигенция, силящаяся найти выходы из кризисных ситуаций нации. Фотографии, кроме репродукций картин, взятых с сайта музея Прадо, сделаны мной в феврале этого года. Перевод также мой) 

Ликующий оазис, что венчает собой пустынное суровое плоскогорье. Самая высокая из европейских столиц: ближе всего к небу. Правы андалусийцы, когда говорят, что «трон испанского короля – первый после трона Господа».

В самом сердце бесчеловечной засухи Новой Кастилии упрямая королевская воля разбила этот шумный разноцветный шатёр, подлинное чудо пустыни. Чтобы оценить это чудо, нужно преодолеть расстояние от Авилы до Мадрида пешком. Точно так же, когда не первый день шагаешь по Синайской пустыне, поражаешься, замечая среди пустынных горных хребтов и песков, что дышат жаром, дивный сад – оливковые, миндальные, апельсиновые деревья – рядом со знаменитым монастырём. Словно привиделся мираж. И в самом деле, как ещё назвать осуществленное желание человека в безграничном ужасе пространства и времени, как не миражом, длящимся мгновенье – несколько веков – промеж двух убийственных ледников; вот он гаснет, и вновь воскресает, и опять, и опять – пока вновь не обратится в пламя Земля.

(Типичный пейзаж Мадридских предместий)

Так же вдруг и в этой кастильской пустыне, с жёлто-красной землёй, с пепельно-зелёным гранитом, радость от встречи с Мадридом лишь усиливается. Поскольку вместе с радостью ощущаешь еще и гордость за волю и упорство человеческое.


(Мадрид, собор Альмудена и один из его витражей. Испанцам при всем их традиционализме не чужда и жажда новизны, даже в отношении религиозных объектов)

Мадрид воистину есть триумф духа. Он повышает уверенность человека в своей добродетели, – говоря о «добродетели», я имею в виду упорство и силу, – и потому Мадрид с самого начала становится тебе симпатичен как символ человеческой победы.Read more... )

kapetan_zorbas: (Default)
«Аттический пейзаж обладает воистину невыразимым, проникновенным волшебством. Здесь, в Аттике всё словно подчинено простому, уверенному, соразмеренному стилю. Здесь всё обладает изяществом и благородным спокойствием. Скудная сухая земля, сребролистые масличные деревья, стройные аскетические кипарисы, игривые отблески солнца на камнях, но превыше всего – прозрачный, лёгкий, одухотворённый свет, всё одевающий и всё обнажающий.
Аттический пейзаж указывает, каким должен быть человек: хорошо сложенным, немногословным, чуждым чрезмерной роскоши, сильным и вместе с тем способным обуздать свою силу и удержать в пределах фантазию. Иногда аттический пейзаж приближается к границам строгости, но никогда не преступает их, оставаясь в пределах жизнерадостной, уступчивой серьёзности.
Но иногда среди этой серьёзности появляется улыбка – редкие сребролистые масличные деревья на иссушенном склоне, свежие сочно-зелёные сосны, олеандры на берегу совсем белого пересохшего русла или пучок диких фиалок между раскалённых чёрно-голубых камней. Все противоположности здесь соединяются и сочетаются друг с другом, достигают согласия и образуют высшее чудо – гармонию».
Никос Казандзакис, «Греческий пейзаж»

(фотографии здесь и далее: kapetan_zorbas)
В водах Саронического залива, омывающего Аттику, располагаются несколько изумительных жемчужин – островов со славной историей и великолепными греческими пейзажами. Год назад я выкладывал здесь беглый фотоотчёт по Эгине, а сегодня хочу рассказать о моём, пожалуй, самом любимом греческом острове – Идре.
Впервые мне довелось оказаться на Идре в середине 90-х, в рамках стандартного однодневного круиза Эгина-Порос-Идра, традиционно предлагаемого в любом туристическом бюро в Афинах. И если Эгина с Поросом показались мне просто милыми островами, то в случае с Идрой я сразу отметил для себя что-то особенное… На этом острове хотелось не просто погулять пару часов, но встретить закат или рассвет, а то и пожить хоть с недельку. Первое, что тут поражает, это полное отсутствие автомобильного движения – на всём острове есть лишь пара мусоровозов и одна полицейская машина. Вот как выглядит стоянка «такси» в главном порту Идры:

Начиная со средних веков Идру населяли рыбаки и моряки, которые с каждым поколением становились всё более профессиональными мореплавателями и успешными торговцами, благодаря чему к началу XIX-го века Идру стали называть «маленькой Англией» - столь велико для такого небольшого острова было число богатых судовладельцев. Население острова тогда составляло порядка 25 000 человек, а флот насчитывал около 120 современных хорошо оснащённых судов, позволявших вести морскую торговлю, не опасаясь кораблей Османской империи и средиземноморских пиратов. Тогда и были построены богатые особняки, 6 монастырей и более 300 церквей, представляющих ныне архитектурное наследие острова. Сегодняшняя Идра это туристическое место, посещаемое, главным образом, самим греками. Но 200 лет назад то была самая настоящая морская столица Греции – с началом греческой войны за независимость этот маленький остров дал стране несколько десятков адмиралов, включая командующих флотом, а корабли острова приняли участие практически во всех морских сражениях той войны. О былых временах напоминают массивные бастионы, закрывающие вход в воронку маленького порта.

«Словно некое таинство, замки завораживают душу человеческую. Когда среди равнины вдали у горизонта неожиданно взмывает вверх крутая гора, на вершине которой просматривается венец из полуразрушенных крепостных стен, башен и бойниц, душа вдруг вздрагивает, исполняясь отваги. Она словно хватается за оружие, готовая принять и тут же осуществить великие решения. Низменная, подавленная равнина с трясинами, отроги горы и её вершина с горделивой короной – зримое отображение души человеческой. Внутри нас как бы извиваются тропинки, строятся сёла, проходят люди и животные, - и всё это мы отдаём, стремясь однако удержать нерушимо самую высокую, саму неприступную твердыню нашей души. Замок напоминает об этой твердыне, которую мы стремимся удержать навсегда, об этом последнем прибежище совести, достоинства, мужества».
Никос Казандзакис, «Греческий пейзаж»

Read more... )

 
kapetan_zorbas: (Default)
Дабы несколько разнообразить содержание настоящего журнала, я периодически публикую здесь обзорные рецензии на другие произведения греческой литературы, не имеющие прямого отношения к Казандзакису, но, во-первых, любопытные сами по себе и, во-вторых, составившие культурный фон, оказавший какое-либо влияние на героя этого блога, и поэма «Дигенис Акрит» идеально отвечает обоим этим условиям.

«Дигенис Акрит» - единственный в своем роде памятник героического эпоса, созданный на греческом языке после Гомера. Поэма о Дигенисе Акрите, дошедшая до нас в нескольких более поздних вариантах, возникла в своей первоначальной редакции, по всей видимости, в X в. Здесь ярко отразились различные стороны жизни восточных областей Византийской империи; отразились нравы и обычаи византийских воинов, их отношения с арабами, их мировоззрение. В центре повествования - жизнь и подвиги легендарного Дигениса Акрита, героя многочисленных народных песен. Дигенис - это, без преувеличения, любимейший и популярнейший герой греческого народа; образ его и поныне вдохновляет греческих писателей, художников, композиторов. «Символом греческого народа, героизма и человечности» назвал Дигениса один из лучших новогреческих поэтов Костис Паламас. Известно, что Казандзакис, в своё время написавший гигантское продолжение «Одиссеи», планировал посвятить переосмыслению «Дигениса Акрита» столь же объёмную (33 333 строк) поэму, но дальше небольших набросков дело в итоге так и не пошло.  

«Эпоха византийской жизни IX-X вв., - пишет А.Я.Сыркин, переводчик поэмы на русский язык, - отличалась усилением роли военно-феодальной знати, растущим значением армии в жизни страны, успешными войнами с арабами, увлечением светской тематикой в литературе и искусстве. В этой обстановке в восточных областях империи слагались песни об акритах-пограничниках и среди них — песни о жизни и подвигах Дигениса Акрита,  воплотившего в себе идеал византийского воина. Песни той поры до нас не дошли; дошли лишь записанные в новое время песни о Дигенисе, до неузнаваемости измененные многовековой устной традицией. Зато мы располагаем единой, композиционно завершенной поэмой о Дигенисе Акрите — единственным в своем роде эпическим памятником, созданным на греческом языке после Гомера. Поэма эта сложилась на основе народных сказаний того времени; ее старейшая рукопись относится к XIV в. При всей своей гиперболичности поэтические сказания о Дигенисе доносят до нас дыхание своей эпохи. Они повествуют о том, как жили и воевали византийские воины, передают взгляды и обычаи этих людей, описывают их жилище и одежду,— то есть многое, о чем история не удостоила поведать нам или не имела к тому случая».

Переведённый Сыркиным вариант «Дигениса» состоит из 8 глав, действие большей части которых разворачивается в удивительном краю Каппадокия, местности на востоке Малой Азии на территории современной Турции. Край этот отличается поразительными ландшафтами, подземными городами, созданными в 1 тыс. до н. э., и обширными пещерными монастырями, ведущими свою историю со времён ранних христиан. Отсюда происходят так называемые «Отцы Церкви» - Василий Кесарийский и Григорий Нисский. Национальный парк Гёреме и пещерные поселения Каппадокии входят в список Всемирного наследия ЮНЕСКО.

(типичные для Каппадокии ландшафты; фотографии - kapetan_zorbas)

(вырубленная в скалах церковь с сохранившейся средневековой росписью – отнюдь не редкость в Каппадокии)

Как же сегодня видится (и читается) эта поэма? Итак, у стратига (правителя) Каппадокии Андроника Дуки и его жены Анны рождается дочь, названная Ириной. Новорожденной предсказывают, что ее похитит эмир, который примет из-за нее христианство. Когда девочке исполняется семь лет, ее помещают в отдельном дворце, посреди чудесного сада, где она тщательно охраняется. Между тем сирийский эмир совершает набег на ромейские (византийские) земли и вторгается в Каппадокию.

Жил знатный некогда эмир, богатством окруженный,
Известный мудростью своей и высшею отвагой.
Не черный был, как эфиоп, но светлый и прекрасный,
Как подобало, бороду курчавую носил он;
Густые брови у него тянулись, как витые,
И взгляд живой и радостный, наполненный любовью
Светился на лице его, с цветущей розой схожем.
Соперничал сложеньем он со стройным кипарисом,
И если видел кто его — уподоблял картине.
Еще был наделен эмир неодолимой силой,
И с хищниками дикими привык вести сраженья,—
Так пробовал отвагу он, и доблести чудесной
И славным подвигам его вокруг дивились люди.
Прославился он в молодости грозными делами,
Богатством возвеличивпшсь и храбростью безмерной.[i]

Стратиг в это время находится в ссылке, сыновья его отправились охранять границы, и, пользуясь их отсутствием, эмир похищает девушку. Мать похищенной пишет сыновьям, заклиная их спасти сестру, и те отправляются в путь. Они прибывают в лагерь эмира, который предлагает решить спор единоборством. Младший из братьев, Константин, одерживает верх над эмиром. В конце концов тот соглашается освободить их сестру. Эмир клянется, что не прикоснулся к девушке, и говорит, что готов из любви к ней принять христианство и поселиться в Романии, если они согласятся на свадьбу. Братья обещают эмиру выдать за него сестру, и все вместе отправляются в обратный путь. Дома они совершают над эмиром обряд  крещения и справляют свадьбу. От этого брака рождается  Василий Дигенис Акрит. Такая вот византийская идиллия, но что говорит нам (то есть, простым читателям) Zeitgeist, он же дух нашей эпохи? А он подсказывает, что приведённые выше строки касательно эмира довольно странно сочетаются с участью пленнённых им других ромеек.  

Тогда, вздыхая, сарацин сказал в ответ искавшим:
«Обрыва вы достигнете, пройдя через ущелье,—
Там перебили мы вчера красавиц благородных,
Что отказались нашему желанью покориться».
Погнали братья лошадей, подъехали к обрыву,
Убитых много там нашли и кровью обагренных,—
Иная обезглавлена, без рук, без ног другая,
У третьей — вспоротый живот, отрублены все члены,
И опознать замученных никто б не смог на свете.

Но, к счастью для братьев, их сестра, в отличие от тьмы подведомственного им люда, не разделила столь страшной участи. Поэтому...

И тут же счастье к ним пришло, какого не бывало.
Великой радости полны, они ее ласкали,
Не в силах слезы удержать, и с плачем говорили:
«Жива, ты, милая сестра, душа и сердце наше!
Считали мы, что ты мертва, изрублена мечами,
Но красота спасла тебя, любимая, от смерти.
Краса в убийцу, и в того вселяет состраданье
И заставляет недругов щадить красу и юность».
Затем, эмиру обещав, торжественно поклявшись,
Что он, в Романию придя, возьмет сестру их в жены,
Домой они под звуки труб отправились немедля.
И изумлялись все кругом, вели такие речи:
«Какое чудо из чудес! Сколь славна мощь ромеев!
Их сила победит войска, вернет свободу пленным,
Заставит веру изменить и смерти не бояться!»
И вот молва стоустая всю землю облетела,
О том, как дева знатная, блиставшая красою,
Над славным войском Сирии победу одержала.

Вот такую вот славную «победу» одержали защитники ромейских дев. Между тем мать эмира пишет ему письмо из Сирии. Она напоминает о подвигах его отца и дяди, упрекает за то, что он отрекся от веры, от родины, от близких, и призывает вернуться. Письмо это приводит в смятение эмира,— мать грозит ему проклятием за ослушание,  и эмир отправляется в дорогу.

И обнимали все его, и с ним любовь делили,
Собрались все сородичи и мать стояла рядом,
И взяв детей с собой, пришли эмира жены встретить,
Его в объятья заключив, без счета целовали…

Мать эмира торжественно встречает сына и обращается к нему с увещаниями, на которые эмир отвечает ей длинной речью. Он восхваляет христианство, говорит о страшном суде, который покарает неверующих геенной огненной и дарует вечную жизнь праведникам. Слова эти убеждают мать и других его родных, они уверовали в Христа и вместе с эмиром отправляются в Романию – вот так всё просто. Эмир совершает над родственниками обряд крещения и отводит для них покои в своем доме.

И словно добрая земля, воспринявшая семя,
Вняла она его речам и так провозгласила:
«Благодарю тебя, дитя, поверила я в бога,
Что существует в троице; в Романию с тобою
Пойду теперь крещеная и чистая от скверны,
И благодарная за свет, дарованный мне сыном».
Стояли рядом родичи, эмира окружая,—
Собрались вместе с матерью толпой они великой,—
И все вскричали, как один, в Христа исполнясь веры:
«В Романию отправиться желаем вместе с вами,
Хотим крещение принять, достигнуть вечной жизни!»
Был в изумлении эмир при виде их усердья
И молвил: «Славься, господи, владыка милосердный!
Не хочешь ты, чтоб грешники скончались в заблужденье,
Но сострадаешь им и ждешь, когда к тебе вернутся,
Удела удостоятся в твоем великом царстве».
И захватили все с собой несметные богатства
И вместе выступили в путь, в Романию направясь.

В поэме, правда, не указывается, каким после крещения стал статус всех предыдущих жён и детей новоявленного христианина, как и их последующая судьба, - их словно больше нет. После этого начинается жизнеописание самого Дигениса Акрита.

С малых лет отец отдает Дигениса в учение, и тот овладевает  множеством знаний. Затем он обучается искусству верховой езды. Когда мальчику исполняется двенадцать лет, он уговаривает отца взять его с собой на охоту. На этой охоте Дигенис душит голыми руками медведицу, с такой силой швыряет на землю медведя, что ломает ему хребет, хватает за задние ноги газель и разрывает ее пополам, а под конец ударом меча разрубает голову льва. Следующий подвиг Дигениса — первая его встреча с апелатами (разбойниками), когда он одерживает верх над всеми соперниками.

Как-то раз Дигенис проезжал мимо дома стратига Дуки, отца прекрасной Евдокии, молва о которой дошла до героя. Юноша и девушка видят друг друга, и меж ними вспыхивает взаимная любовь. Девушка дает Дигенису колечко в залог своей любви, и тот отправляется домой. Когда же наступает ночь, он возвращается и увозит  девушку. Похищение вызывает переполох в доме. Стратиг берет с собой воинов и вместе с сыновьями пускается в погоню за беглецами. Тогда Дигенис прячет Евдокию в укромном месте, один уничтожает всё войско стратига, после чего последний дает согласие на брак, кажется, совершенно не опечалившись потере стольких своих подданых.  Дигенис отвозит невесту к себе домой, и справляется пышная свадьба. После свадьбы Дигенис живет на границах вместе со своей супругой.

(подобная безлюдность характерна для многих районов даже современной Каппадокии)

Молва о его подвигах доходит до императора Василия, и тот посещает героя. Юноша дает ему советы, как править государством, затем он укрощает на его глазах дикого коня, без оружия убивает льва (львы и медведи в этой поэме ходят мимо Дигениса просто табунами) и подносит своему гостю мертвого зверя. Император осыпает Дигениса милостями и назначает его правителем на границах. Герой, несмотря на свои сверхчеловеческие способности, тем не менее остаётся еще и образцом скромности и повиновения.

Известье быстро принесли, что император близко
От Дигениса славного, чудесного Акрита.
И Дигенис тогда один навстречу гостю вышел
И низко голову склонил в почтительном поклоне,
Промолвил: «Здравствуй, господин, от бога вдасть ты принял,
Из-за нечестия племен над всеми воцарился!
Случиться как могло со мной, что всей земли владыка
Изволил появиться здесь передо мной, ничтожным?»

Но всё-таки и у него со временем обнаруживается изъян. В пятой главе рассказывается об измене Дигениса Евдокии. Повествование ведется здесь от лица самого героя, который кается в своем прегрешении перед встречным каппадокийцем. Однажды (ему шел тогда пятнадцатый год), путешествуя по Сирии, Дигенис повстречался с плачущей девушкой необычайной красоты. Она полюбила юношу-грека, которого  держал в заключении ее отец, и, воспользовавшись удобным моментом, бежала с возлюбленным из родительского дома. Однако в пути тот покинул ее. Дигенис, который, как выясняется, еще до этого встретился с тем юношей и даже спас его от разбойника, успокоил девушку, обещав отвезти ее к возлюбленному. Они отправились в дорогу, но тут Дигениса охватила страсть к своей спутнице, и он овладел ею, несмотря на сопротивление (т.е. попросту изнасиловал). Затем Дигенис разыскал того юношу, заставив его взять девушку в жены и поклясться ей в верности. И тогда, раскаиваясь в своем грехе, он возвратился к супруге. Ещё один любопытный подвиг приводится в главе 6, когда Дигенис встречается с девой-воительницей Максимо, которую призвали на помощь апелаты. Но очень быстро Максимо запросила пощады: до сих пор хранила она девственность, пусть же Дигенис, единственный, кто сумел победить ее, владеет ею. Юноша сначала отказывался, но соблазн овладевал им все сильнее.

И разгораться начало во мне желанья пламя,
Не знаю, стало что со мной: огонь сжигал все тело.
Старался всеми силами порока я избегнуть
И уговаривал себя и обвинял нещадно:
«Проклятый, что стремишься ты к чужому достоянью,
Владея чистым родником, от всех других укрытым?» —
Так убеждал я сам себя, друзья мои, но тщетно,—
Еще сильнее страсть мою воспламенила дева.
Внимал я, зачарованный, речам ее сладчайшим,
Была красива и юна, прелестна и невинна,
И уступил рассудок мой преступному желанью,
И совершился весь позор и сочетанье наше.
Затем сказал я Максимо, чтоб шла она обратно,
И напоследок произнес, стремясь ее утешить:
«Иди же с миром, девушка, о нашей встрече помни».

Вслед за тем Дигенис возвратился к жене:

И стал я убеждать ее и, обмануть желая,
Ей по порядку рассказал, как с Максимо сражался...
О том, как в руку правую противницу ударил;
Сказал, что сильно кровь текла у Максимо из раны,
Что девушка от этого могла расстаться с жизнью,
Коль сразу б я не спешился, водой полил ей руку
Из состраданья к женщине, поверженной и слабой:
«Омыл я руку Максимо, перевязал ей рану,
Поэтому и медлил я, мой свет благоуханный,-—
Иначе, женщину убив, подвергся бы позору».
И облегченье девушке доставили те речи,
И все, рассказанное мной, сочла она за правду.
Но над упреками ее задумался я вскоре,
И ярость величайшая во мне забушевала.
Вскочил я сразу на коня, как будто для охоты,
Настиг немедля Максимо, убил без состраданья
Распутницу и, совершив злосчастное убийство,
Назад отправился туда, где девушку оставил.
На этом месте целый день мы провели друг с другом,
Назавтра же отправились в свою палатку вместе,
Пошли к лужайкам, что всегда нам радость доставляли.
Весь день затем я размышлял и, хорошо подумав,
Решил переменить жилье, отправиться к Евфрату,
И дом себе там выстроить, чудесный, небывалый.

Вот так героически одолел распутство «Василий Дигенис Акрит, достойный изумленья», символ «греческого народа, героизма и человечности». Сюжет чем-то напоминает русскую песню «Из-за острова на стрежень», где Стенька тоже радикально решил вопрос с использованной персидской княжной. Правда, там хоть «братцы приуныли», а в поэме о Дигенисе даже столь слабое моральное осуждение отсутствует.

Как-то раз после купания герой чувствует невыносимые боли во всем теле. По поведению врача он угадывает, что конец его близок.

Настигла точно так же смерть и дивного Акрита,
И было бедствию тому купание причиной.
Друзья его из Эмела однажды навестили,—
То были православные, отца его родные
(Ведь все почти сородичи благим советам вняли
Отца его и приняли святое православье).
И вот однажды приказал купальню приготовить
Прекрасную, что выстроил посередине сада;
С друзьями искупался там и было то причиной,
Что на Акрита славного, достойнейшего мужа,
Болезнь обрушилась тогда, страшнейший из недугов,
Что опистотоном врачи зовут между собою.
Великую почуяв боль, друзей своих оставил,
Назад домой вернулся он, на ложе распростерся...

Так что победитель львиных полчищ слёг от простого купания. Впрочем, учитывая, что опистотонус возникает и при отравлении некоторыми ядами класса цианидов, возможно тут не обошлось без участия православных сородичей – искусство отравлений в Византии хорошо знали и любили. Дигенис зовет к себе супругу, напоминает ей обо всех совершенных ради нее подвигах и завещает ей не оставаться вдовой и взять себе другого мужа. Евдокия клянется, что не будет принадлежать никому другому. Видя Дигениса в предсмертной агонии, она падает на тело любимого и умирает. Они жили хоть недолго, но счастливо, и умерли в один день – всё по законам жанра.

Кто наложить осмелился на сильного оковы,
Непобедимого сломил, заставил подчиниться?
То смерть — всего виновница, горчайшая на свете,
И трижды проклятый Харон, что все с земли уносит,
И ненасытный то Аид,— вот злые три убийцы,
Вот трое тех безжалостных, из-за которых вянут
Все возрасты и прелести, вся слава погибает.
Ведь юных не щадят они, не уважают старых,
Могучих не пугаются, не чтут они богатых
И не жалеют красоту, но делают все прахом,
Все обращают в грязь они зловонную и в пепел.

Любопытно, что в номинально христианской Византии при этом прекрасно уживаются и более древние религиозные представления – например, о Хароне и Аиде. И все почему-то горько оплакивают покойников вместо того, чтобы радоваться посмертному райскому блаженству этих праведников. Да и сам рассказчик что-то невесел, полный именно что древнегреческого представления о смерти. Поэму завершают традиционные молитвы, где испрашивается милость Дигенису, его супруге и всем праведникам.

Итак, почему современному читателю (если только он не является специалистом по истории Византии, когда примешивается профессиональный интерес) так трудно не только полюбить это произведение, но и вообще отнестись к нему всерьёз?

В первую очередь, в «Дигенисе» невероятно бедная интрига – больше половины поэмы отведено под описание эпических схваток героя с тьмой врагов, львов, медведей и т.д. – и финал каждой схватки, прямо скажем, предсказуем. И тут на ум приходит сравнение - в духе времени – с комиксами. Сейчас этот вид популярного искусства модно недолюбливать, обвиняя в примитивизме, однако сходство всех этих человеков-пауков, бэтменов и прочих людей-икс с героями древних эпических поэм часто бывает просто поразительным. Неслучайно актёр Николас Кейдж, большой поклонник и коллекционер комиксов, как-то заметил, что у древних греков была своя мифология, а у нас (американцев)  - своя. И с этой точки зрения Дигенис Акрит – абсолютно комиксовый супергерой. Многих может покоробить такая грубая параллель – как же, стихотворная поэма славного прошлого и какой-то современный ширпотреб. Но дело в том, что поэма о Дигенисе Акрите – как и её гомеровские предшественницы – являет собой результат переработки разного рода народных песен и сказаний, т.е. корнями уходит именно что в «попсу», которая ныне попросту сделалась древней – и потому для некоторых чуть ли не элитарной, ибо древность облагораживает – но по сути осталась именно «попсой», т.е произведением, предназначенным для самых широких слоёв населения, даже неграмотных, ибо можно и напеть. И под таким углом «Дигенис» являет собой далеко не лучший комикс, ведь у главного героя тут нет ни тёмной стороны, ни зловещего двойника, ни проблемы морального выбора, ни даже достойного противника – он как косой косит врагов, не зная сомнений, прямо из колыбели восстав великим воином. Ни о какой сложности персонажа говорить не приходится вообще – у Дигениса на уме лишь одно: бить врагов Византии и веры Христовой (причём, как замечает Сыркин, он чаще сражается с христианами, чем с арабами) и хранить верность верховной власти (просто идеальный воин). Есть у него, конечно, слабость к прекрасному полу, но он тоже весьма лихо разделывается с совратившими его «распутницами» – а что, вон массовая резня женщин, отказавшихся отдаться эмиру и его отрокам, вовсе не помешала автору поэмы расписывать достоинства эмира: к чему из-за женщин хай поднимать (вполне восточный взгляд, а Византия вся пропитана Востоком).

И вполне заслуженно, что «Дигенис Акрит» нынче пылится по букинистическим магазинам, а его славные гомеровские предшественницы продолжают экранизироваться на всевозрастающие бюджеты. Герои Гомера, хоть и тоже мастаки перебить голыми руками всех окрестных львов-медведей, персонажи на порядок сложнее, объёмнее – словом, более живые, а не картонные (чего стоит одна только беседа Гектора с Андромахой). Дигенис же просто супергерой без страха и упрёка, который запросто в одиночку разгромит любую армию – в мире, где достаточно лишь произнести горячую проповедь, и враждебные арабы немедленно станут верными христианами. Перед нами просто наивная сказка давно уже канувших в Лету византийцев, гиперболически воспевающая доблести своей империи (но при этом всё-таки слегка заискивающая по отношению к мусульманскому врагу), и лишённая не только глубоких размышлений, но и каких-либо запоминающихся образов и афоризмов. И в том, что сказка эта также канула в Лету вместе со своим безымянным автором, по большому счёту, нет ничего страшного для современной культуры, супергерои которой не так идеальны и велеречивы, но хотя бы чуть более безопасны для женщин. Дух нашего времени совсем иной – он вобрал в себя всё то для себя полезное, что мог взять у византийцев, остальное отправив на свалку. Аминь.    

[i] Здесь и далее цитируется перевод А.Я.Сыркина; также приводится информация, которую этот переводчик поместил в примечаниях к поэме.
kapetan_zorbas: (Default)
Перама
Самолёт заходит на посадку; утробно гудя, подрагивая всем телом, он летит над морем очень низко, и кажется – медленно. Слева по борту из предутренней мглы проявляется берег. Чуть брезжит рассвет, в первых лучах солнца плывут мимо темные лесистые горы с белыми особняками на склонах – они совсем близко, на уровне глаз, так что впору разглядеть изящную архитектуру: балконы, арки, балясины.
Мы садимся – неужто на воду? Прямо в море горят сигнальные огни взлетно-посадочной полосы. Но вот легкий толчок, и самолёт покатил, покатил уже по земле Корфу.
IMG_6249
Я выхожу из маленького аэропорта «Каподистрия», и сразу в ноздри мне ударяет запах столь сложный, столь чарующий, – в нём море, сосна, цветущие сады, – что я немедленно забываю долгую дорогу, бессонную ночь; мои лёгкие наполняются счастьем.
Корфу, остров-легенда, остров-мечта, во всем своем простом и благородном великолепии, – я знала его давно, как многие мои сверстники, знала «по Дарреллу», и всё не решалась увидеть воочию, всё боялась: вдруг он переменился, вдруг уже не тот, как изменился Париж, исхоженный мною когда-то вдоль и поперек по страницам великих французов. Но он, Корфу, не обманул и не подвёл, он всё тот же, или почти тот же, что восемьдесят лет назад, когда мальчишка из сырого промозглого Лондона впервые увидел его – и влюбился навек.
Помянешь одного, помянешь и другого, произнесёшь «Корфу» – вспомнишь Даррелла, и наоборот. Именно он, Джералд Даррелл, в необыкновенно обаятельной и тёплой своей трилогии подарил нам Корфу, эту роскошь природы и свободы, земной рай, где в растомленном от солнца патриархальном мире чудесным образом уживаются птицы, звери, местные жители и эксцентричное английское семейство.
Впрочем, нет, несправедливо. Не только Джералд вспоминается, но вся семья: и миссис Даррелл, и Марго, и Лесли, и, конечно же, Ларри, амбициозный насмешливый эстет, капризный эгоцентрик, один из самых ярких «зверей и родственников» – таким предстаёт старший брат в трилогии младшего. И, надо признать, англоязычному миру Ларри – Лоуренс Даррелл, автор нашумевшего в свое время «Александрийского квартета», новатор романной формы, блестящий стилист, номинант нобелевской премии по литературе, – известен поболе Джералда. Он, кстати, тоже был влюблен в Корфу, тоже посвятил острову одну из первых своих книг «Келья Просперо».
В какой-то мере моё путешествие и было паломничеством по даррелловским местам. Остановилась я в местечке Перама, по-соседству с «землянично-розовым домом», первым пристанищем Даррелов на Корфу, напротив островка Пондиконисси (Мышиный остров, с греческого).
01
На Пондиконисси можно смотреть бесконечно, он всегда разный, от него глаз не оторвать. Порой он кажется заповедным, сказочным мирком, маленьким колдовским королевством; при неярком свете и легкой туманности словно бы затерян в мире и необитаем, но когда воздух проясняется и виден дальний берег (другого острова? континента?), похож на роскошный торт на морской столешнице.
02
Вокруг этого островка Джерри плавал во время ночной ловли с рыбаком Такисом, веселым, белозубым, загорелым до черноты молодым парнем, каких и сейчас полно на Корфу, и один такой сказал мне: «мы – настоящие греки, самые чистые». Это потому, что на Корфу никогда не было турок. И еще сказал, улыбаясь во весь рот: «и самые безумные. Ведь у нас тут самая большая в Греции психиатрическая лечебница». Местный юмор.

Read more... )

Profile

kapetan_zorbas: (Default)
kapetan_zorbas

August 2017

M T W T F S S
 123456
7891011 1213
14151617181920
21222324252627
282930 31   

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 20th, 2017 00:26
Powered by Dreamwidth Studios