kapetan_zorbas: (Default)
(«Капитан Михалис» – самый «греческий» роман Казандзакиса, посвящённый Криту его детства и отцу, который и послужил прототипом для главного героя, а также запечатлевший массу колоритных персонажей, окружавших автора в годы его юности. Сразу скажу, что в качестве хобби перевод этого крупного по объему и богатого по специфической критской лексике романа в мои планы не входит, поскольку это была бы слишком большая и трудоёмкая для хобби работа. Предлагаемую вниманию читателя первую главу этого произведения я перевёл где-то лет десять назад. Сегодня я, естественно, основательно бы её переработал, но – с другой стороны – определённое впечатление и атмосферу книги она, на мой взгляд, всё-таки передаёт и определённое мнение составить позволяет.)

Капитан Михалис почуял тяжелый запах мускуса, который усилился, когда ханум прошла в угол, где бей приготовил ей место. Она прошла мимо него; глаза ее сверкнули. Посмотрела на него, и в ту же секунду капитан Михалис также поднял глаза. Они встретились взглядами и тут же стремительно отвели их друг от друга.
Ханум села на подушки и скрестила ноги.
- Как темно! – засмеялась она, желавшая, чтобы ее было видно.
Нури-бей встал и подкрутил фитиль лампы. Комната наполнилась светом, в котором заблестели щеки черкешенки, ее руки и изогнутые дугой, подкрашенные хной ступни.
Капитан Михалис украдкой посмотрел на нее, но тут же опустил взгляд, и два шарика в его четках треснули у него в кулаке.
- Добрый вечер, капитан Михалис, - сказала черкешенка, и ноздри ее затрепетали.
Из горла мужчины вырвалось хрипло:
- Добрый вечер, Эмине-ханум. Прошу меня простить.
Ханум рассмеялась. На ее родине женщины с открытыми лицами ездили верхом на лошадях и воевали бок о бок с мужчинами, там мужчины вдоволь наслаждались женщинами, а женщины - мужчинами. Но ее еще девочкой увезли оттуда, и отец продал ее старому паше в Константинополе; потом появился этот критский бей и украл ее, и Эмине так и не довелось пресытиться мужским запахом, поэтому всякий раз, как она видела мужчину, ее ноздри трепетали как у голодного зверя. Целый день она просиживала, скрестив ноги, за деревянными решетками, глядя на то, как мимо проходят молодые парни, турки и христиане – и ей сдавливало грудь. А когда она выходила на прогулку, плотно закутанная в шелка и со своей служанкой, скользившей вслед за ней старой арапкой, то любила ходить мимо кофеен, забитых мужчинами, или же в гавань с грубыми грузчиками и лодочниками, или через крепостные ворота, где навстречу ей шли лохматые, немытые, потные крестьяне - и ноздри черкешенки раздувались, непрестанно вдыхая эти запахи, которые ей никак не могли приесться.
- Клянусь Богом, - сказала она однажды своей старой служанке. – Клянусь Богом, Мария, если б они не воняли, я бы перестала рыскать повсюду, лишь бы их увидеть.
- Кого увидеть, дитя мое?
- Мужчин. А как ты смиряла себя в дни своей юности?
- Я верила в Христа, дитя мое, - сказала старая арапка и вздохнула. 
Read more... )
В доме воцарилось гнетущее молчание. Капитан Михалис встал, снова надел куртку, дважды обмотал вокруг головы черную повязку и направился к двери, но на мгновение задержался, обдумывая свое решение. Он быстрым взглядом обвел комнату: со всех стен на него смотрели воины 21-го года, увешанные оружием, патронташами, пистолетами. Усы их были закручены подобно веревкам, волосы ниспадали на плечи…

(Галерея героев 1821-го года)

Капитан Михалис позабыл на время про свои мысли, он смотрел на них, приветствуя каждого. Он не знал толком их имен, где они воевали, какие подвиги совершили и откуда были родом – из Румелии, Мореи, с островов или с Крита. Лишь одно он знал точно: все эти мужчины воевали против турок, и для него этого было достаточно. Всё остальное – для учителей.
Он вышел во двор. Колодец, виноградные лозы, цветочные горшки – ему было тесно среди всего этого. Он подошел к маленькой конюшне, примыкавшей ко двору; в полумраке светилась белая кобыла; она навострила уши, повернула голову, увидела хозяина и радостно заржала. Капитан Михалис подошел к ней, широко раскрытыми руками погладил ее шею, брюхо, круп… Теплое, дорогое сердцу животное, всегда готовое к его приказам. Гордое и послушное. Никогда она не омрачала ему дух, всегда рядом, как частица его собственной плоти, до самой смерти.
Он долго не отрывал свою ладонь от животного, теплота его тела смешивалась с теплотой кобылы, человек и лошадь становились единым целым. И ему вдруг показалось, будто у него самого отросла грива, прибавилось сил, и он способен сейчас перепрыгнуть через стену своего дома, через стены Мегало Кастро. Грудь его раздуло от силы – дикой силы земли и животного.
Одним прыжком он вернулся в дом.
- Харитос, - позвал он.
Но вышла жена:
– Он спит.
- Разбуди его!
Он снова скрутил папиросу и неподвижно ждал; курил и больше не чувствовал во рту никакого яда, выпускал густой дым через нос и спокойно ждал.
Вошел Харитос, протирая сонные глаза. Всклокоченные волосы, длинная шея, босые ноги, он был похож на двенадцатилетнего козленка. Харитос был его племянником, сыном его брата, пастуха Фануриоса, который прислал его из своей деревни, дабы он, как выразился отец, выучился буквам, но капитан Михалис считал книжные знания глупостью.  «Ты хочешь, чтобы я сделал из тебя нищего франта? – сказал он. – Или школьного учителя? Ты разве не видишь мучения своего дяди, учителя Титироса, как к нему относятся эти оболтусы? Ты погубишь свои глаза, несчастный, наденешь очки и станешь посмешищем. Оставайся в лавке, а когда подрастешь и наберешься ума, я дам тебе ссуду, ты откроешь собственную лавку и станешь мужчиной». То же самое он сказал Фануриосу. «Делай, как знаешь, - ответил тот. – Можешь его бить, – кости мои, мясо твое,  – но сделай из него человека».
Капитан Михалис схватил Харитоса за загривок и тряхнул его, дабы тот проснулся.
– Ступай к корыту, - сказал он, - умойся и проснись, и тогда я дам тебе поручение.
Харитос вышел во двор, зачерпнул воды из колодца, умылся и ногтями расчесал свои непослушные волосы, после чего вернулся к своему дяде.
- Я проснулся, - сказал он.
Капитан Михалис похлопал его по плечу.
– Обойди известные тебе пять домов, - приказал он, - и постучись в двери. Возьми камень и стучи, пока тебе не откроют. Ты понял?
- Понял.
- К Вендузосу, Фурогатосу, Кайабису, Бертодулосу и к теке[2], где живет Эфендина.
- Эфендина-Навозник?
- Эфендина-Навозник. И скажи им: «Мой дядя, капитан Михалис, приветствует вас и говорит, что завтра суббота. А в воскресенье с утра пораньше не соблаговолят ли они прийти в его дом?» Понял?
- Понял.
- Ступай.
Он позвал жену.
– Зарежь трех кур, приготовь закуски, замеси тесто. Приберись в погребе, вытащи большой стол, лавки и стаканы.
Она хотела сказать ему: «Сейчас же пост; ты не боишься Бога?» Но он поднял руку. Жена вздохнула и ничего не сказала.
- Нас ждет очередной пир, проклятая моя судьба! – сказала она Риньо, которая стояла у раковины и мыла посуду. – Говорит, надо зарезать трех кур и прибраться в погребе.
Послышался скрип лестницы. Капитан Михалис шел спать.
- Что на него нашло? Шесть месяцев еще не прошли, - сказала Риньо, но ее сердце радостно забилось: ей нравилось, когда в доме творилась неразбериха, туда-сюда передавались закуски, а в подвале сидели и пили мужчины.
- Сердце его вздулось слишком рано, - пробормотала мать. – В нем снова пробудился злой дух.
Она перекрестилась.
– Грешна я, Господи, - сказала она. – Говорю, чего не следует, но я больше не могу это стерпеть. Ему теперь и великий пост нипочем. Он больше не боится Бога!
В сердцах она мысленно обратилась к архангелу Михаилу с иконы наверху: «Сколько раз я вставала перед ним на колени, сколько раз молилась ему, сколько раз наполняла его лампаду маслом и ставила ему свечки - всё напрасно. Даже он теперь на его стороне!»    
- Ах, если б только я была мужчиной! – пробормотала она. – Клянусь спасением души, я бы делала то же самое. У меня тоже было бы пять-шесть шутов, и когда бы мне становилось тяжело на сердце, я бы приглашала их в погреб, заставляла пить, петь, играть на лире и плясать, дабы мне полегчало. Это и значит быть мужчиной!




[1] Смельчак
[2] Мусульманская часовня
kapetan_zorbas: (Default)
(«Капитан Михалис» – самый «греческий» роман Казандзакиса, посвящённый Криту его детства и отцу, который и послужил прототипом для главного героя, а также запечатлевший массу колоритных персонажей, окружавших автора в годы его юности. Сразу скажу, что в качестве хобби перевод этого крупного по объему и богатого по специфической критской лексике романа в мои планы не входит, поскольку это была бы слишком большая и трудоёмкая для хобби работа. Предлагаемую вниманию читателя первую главу этого произведения я перевёл где-то лет десять назад. Сегодня я, естественно, основательно бы её переработал, но – с другой стороны – определённое впечатление и атмосферу книги она, на мой взгляд, всё-таки передаёт и определённое мнение составить позволяет.)

Тяжело дыша, но лёгкой походкой мимо прошел огромный мужчина с черной курчавой бородой, кисточки с его головной повязки ниспадали ему на брови. Он жался к стене, а рука его покоилась на широком поясе, крепко сжимая чёрную рукоять ножа.
Пройдя мимо двери, через которую за ним наблюдали, он на мгновение обернулся, как будто почувствовав на себе тройной взгляд, и белки его глаз вспыхнули в сумерках. Три сестры вздрогнули и затаили дыхание, но гигант медленно прошел мимо и остановился напротив зелёной двери. Он быстро огляделся по сторонам: вокруг не было ни души. Тогда он одним скачком пересек узкую улочку, толкнул дверь Нури-бея и вошел внутрь.
Вся троица вскрикнула.
- Господи помилуй, - сказала Аглая и перекрестилась. – Вы видели, как он вошел? Как грабитель.
- Что капитану Вепрю нужно от бея? Здесь что-то неладно. Готова поспорить, бей хочет продать ему коня.
- Или Эмине. – И все трое снова захихикали. 
Капитан Михалис, перешагнувший через порог с правой ноги, огляделся по сторонам и увидел арапа, который ждал его за дверью. Древний, превратившийся в скелет раб, которого Нури-бей унаследовал от своего отца, каждый день до полуночи сидел за парадной дверью смирно как пес; завидев гостя, он попытался было встать, хрустя костями и стеная от боли, но капитан Михалис кончиком пальца коснулся его плеча, и старик плюхнулся обратно, чтобы дать ему пройти. Он медленно шёл вперед мимо огромных горшков с розами. Где-то, должно быть, цвело лимонное дерево, ибо в воздухе разлился запах лимонных цветков, а недавно политая земля пахла навозом и душистой геранью. В глубине сада, где в полумраке мерцал старый дом, в клетке все еще кудахтала куропатка. Сверху сквозь освещенные деревянные решетки доносился женский смех. 

(так называемый "конак")

Капитан Михалис, склонив голову, с тошнотой вдыхал турецкий воздух. «Что я здесь забыл? - подумал он. - Турецкую вонь?»

Он замер и посмотрел по сторонам. Еще не поздно было уйти: его никто не видел, кроме арапа. Харитос уже оседлал его кобылу; он бы прокатился верхом, промчался бы по главной площади, чтобы успокоиться. Но он устыдился.
- Еще скажут, что я испугался, - пробормотал он. - Вперед, капитан Михалис!
Быстрым крупным шагом он двинулся дальше. Центральная дверь была открыта, в проёме висела большая горящая лампа под зеленым и красным стеклом; под ней, в красно-зеленом свете, стоял Нури-бей: он услышал, как отворилась наружная дверь, узнал шаги и вышел встретить своего гостя.
Это был осанистый, довольно полный человек с размашистыми жестами; круглое лицо, густые и чёрные как смоль усы, черные миндалевидные глаза – свет лампы придавал им стальной отблеск. Бей обладал спокойной восточной красотой: он был похож на луноликого льва, которого турецкие женщины прошлого вышивали на дорогих персидских коврах. На нем были длинные чулки из голубого сукна, но пояс был кроваво-красного цвета, а тюрбан, закрывавший кудри, - белоснежным. Подмышки его были надушены мускусом, и он пах как дикий зверь в разгар весны.
Он сделал шаг вперёд и протянул свою толстую руку с короткими пальцами.
- Не сердись на меня, капитан Михалис, - сказал он, - за то, что я позвал тебя в свой дом. Это было необходимо, ты сам увидишь.
Капитан Михалис зарычал и, не говоря ни слова, проследовал за беем в мужские покои. На мгновение он задержался на пороге, будто заподозрив недоброе. Украдкой он бросил взгляд внутрь – никого. Перед диваном горела большая лампа, в бронзовой жаровне пылали угли, в жарком воздухе пахло горелой лимонной коркой. На круглом столе в углу стояла фарфоровая бутыль с длинным горлом, полная ракии, два стакана и закуски.
Они сели бок о бок на небольшой диванчик, капитан Михалис оказался рядом с закрытым окном, выходящим на сад. Нури-бей вытащил из-за пояса чёрную железную табакерку с перламутровым полумесяцем посредине. Он открыл её и протянул своему другу.
Капитан Михалис скрутил папиросу, Нури-бей сделал то же самое; они закурили и какое-то время сохраняли молчание. Бей терялся в своих мыслях, не зная, как изложить суть дела таким образом, чтобы гость не понял его неправильно и не вышел из себя. Он знал, что этот человек и мухе не даст сесть на свою саблю. А то, что он должен сказать ему этим вечером... ох и нелегкий предстоит разговор.
- Не выпить ли нам, капитан Михалис? – начал он наконец. - Это лимонная ракия. Я заказал ее для тебя.
- Что ты хочешь сказать мне, Нури-бей? – спросил капитан Михалис, накрыв рукой оба стакана: ему не хотелось пить.
Бей кашлянул и раздавил свою папиросу в золе жаровни; его лицо, склоненное над горящими углями, вспыхнуло медно-красным цветом.
- Я очень надеюсь, - сказал он, - что ты не истолкуешь мои слова превратно, капитан Михалис.
Он сделал паузу, чтобы этот мрачный грек сказал хоть что-нибудь, приободрил бы его, но тот продолжал молчать. Бей встал, подошёл к двери, расстегнул ворот рубашки, вернулся и опять сел; туфли вдруг стали ему тесны, он незаметно их снял и прижался босыми ступнями к земле – это его освежило.
Он повернулся к своему немому собеседнику; наконец, решившись, он поднял руку, чтобы подкрутить усы, но снова отдернул её. Осторожно! Вспыльчивый капитан может и этот жест истолковать превратно.
- Твой брат Манусакас, - сказал он со вздохом, – твой брат Манусакас, капитан Михалис, насмехается над Турцией. Позавчера, двадцать пятого марта[1], он снова напился, взвалил себе на спину осла и отнёс его в мечеть помолиться. Я приехал из деревни и застал весь мой народ вне себя. Твои люди тоже вооружились, назревает большая беда. Я говорю тебе это, капитан Михалис, дабы ты потом не досадовал. Мой долг был рассказать тебе, а твой – выслушать. Поступай так, как велит тебе Бог.
- Налей нам выпить, - сказал капитан Михалис.
Бей наполнил стаканы, в воздухе запахло лимонами.
- Твое здоровье, Нури-бей.
- И твоё, - тихо ответил Нури-бей, глядя ему в глаза.
Они чокнулись. Капитан Михалис встал и приподнял на голове свою повязку, дабы её кисточки не закрывали лицо.
- Это ты хотел мне сказать, Нури-бей? – спросил он. – За этим ты позвал меня?
- Если ты веришь в Бога, - сказал бей, слегка попридержав его за пояс, - не уходи. Это искра, но она может вызвать пожар, в котором сгорит наша деревня. Прикажи своему брату не позорить нашу власть. Мы все одна деревня, одна земля. Сядь, и давай это уладим.
- Мой брат старше меня, ему шестьдесят лет, - сказал капитан Михалис. – У него есть дети, внуки и голова на плечах. У него сила семерых, и он поступает так, как ему вздумается. Не мне ему указывать.
- Ты капитан деревни. Люди прислушиваются к твоим словам.
- Слова дорого стоят, Нури-бей. Они неохотно сходят у меня с языка. 
Бей закусил губу, но сердце его ожесточилось. Он посмотрел на капитана Михалиса, который уже встал и уставился на дверь, готовясь уйти. «Этот гяур происходит из дикого племени, - подумал бей, - и у моего рода есть к нему старые счёты. Не его ли брат, Костарос, гори он в аду, зарезал моего отца на каком-то камне? Я тогда был еще ребенком, и я терпеливо ждал, когда созрею, чтобы кровью отплатить за кровь. Но не вышло, проклятый взорвал себя в Аркади, а сын его был совсем ещё щенком, убить которого было бы бесчестьем. Я ждал, когда он вырастет. Но только у него начали расти усы, как он тоже ускользнул от меня. Говорят, он уехал к франкам, чтобы учиться… Когда он вернется? Кровь моего отца вопиёт!»
Он поднялся и встал перед дверью. Внутри него бушевал гнев, он не знал, с чего начать. Колючки спутанной бороды капитана Михалиса сверкали в мягком свете лампы. Говорят, он поклялся, что не побреется до тех пор, пока Крит не будет свободным. В глазах Нури-бея сверкнула насмешка: пусть этот гяур ждет, пока не надоест, пусть его борода отрастет ему до колен, до земли, пусть даже пустит в землю корни, но Крит не увидит свободы! Ибо двадцать пять лет мы проливали свою кровь перед венецианскими стенами Мегало Кастро, прежде чем завладеть городом, и мы его не отпустим, он нас не отпустит, он стал частью нашей плоти.
Читать дальше... )
kapetan_zorbas: (Default)
(«Капитан Михалис» – самый «греческий» роман Казандзакиса, посвящённый Криту его детства и отцу, который и послужил прототипом для главного героя, а также запечатлевший массу колоритных персонажей, окружавших автора в годы его юности. Сразу скажу, что в качестве хобби перевод этого крупного по объему и богатого по специфической критской лексике романа в мои планы не входит, поскольку это была бы слишком большая и трудоёмкая для хобби работа. Предлагаемую вниманию читателя первую главу этого произведения я перевёл где-то лет десять назад. Сегодня я, естественно, основательно бы её переработал, но – с другой стороны – определённое впечатление и атмосферу книги она, на мой взгляд, всё-таки передаёт и определённое мнение составить позволяет.)

Капитан Михалис[1] заскрежетал зубами – как всегда, стоило лишь гневу овладеть им; промеж чёрных усов справа сверкнул клык. Недаром в Мегало Кастро его прозвали «капитан Вепрь»: внезапные вспышки ярости, глубокие черные глаза, короткая непреклонная шея и выступающая нижняя челюсть – этот крупный могучий мужчина действительно походил на готового к нападению вепря.
Он скомкал зажатое в кулаке письмо и засунул за широкий бархатный пояс; перед тем долго читал по складам, силясь доискаться смысла... Ясно, не приедет и на Пасху, так что овдовевшая мать и несчастная сестра не увидят его и в этом году, потому что, по его словам, он всё ещё учится… Чему он, черт возьми, учится? Долго ещё он будет учиться? Сказал бы лучше, не хватает духу вернуться на Крит, потому что женился на еврейке! Твой ненаглядный сын, брат Костарос, испортил нашу кровь! Эх, был бы ты жив! Да ты бы схватил его за лодыжки и подвесил на балке вверх тормашками, словно бурдюк!
Он встал – настоящий великан, едва не задевающий макушкой потолок своей лавки. Повязка с чёрными кисточками, что связывала его колючие волосы, ослабла, и капитан Михалис схватил её и покрепче затянул на массивном черепе, а затем направился к двери, чтобы глотнуть свежего воздуха.

(часть традиционного критского мужского костюма)
Подмастерье Харитос, чернявый деревенский паренек, с испуганными мигающими глазами и оттопыренными ушами, присел за канатной бухтой. Бегая взглядом по парусам, доскам, горшкам с краской и смолой, тяжёлым цепям, железным якорям, всевозможной корабельной оснастке, он в своем страхе не видел ничего, кроме хозяина, стоявшего сейчас на пороге, загородив собою дверной проём, и смотревшего в сторону гавани. Капитан Михалис приходился ему дядей, но Харитос трепетал перед ним и называл хозяином.
- Будто мало на сегодня хлопот, - пробурчал капитан Михалис. - Чего от меня хочет этот пёс, зазывая вечером в свою конуру? А теперь ещё и напасть с племянником! Его мать попросила меня написать ему – я написал, но он и не думает возвращаться!
Он посмотрел налево в сторону порта: на рыболовецкие лодки, парусники, море. Вдали гудел мол: торговцы, матросы, лодочники и носильщики копошились среди бочек с маслом и вином и груд гороха, с криками и руганью нагружая и разгружая повозки; они торопились закончить до захода солнца, когда закроют крепостные ворота. Море жарко плескалось, в порту пахло гнилыми апельсинами, бобами, вином и маслом. Две-три немолодые напомаженные мальтийки стояли на набережной, хрипло тараторили и махали широкопалубному мальтийскому паруснику, прибывавшему с грузом рыбы.
Солнце клонилось к закату; истекал последний день марта. Налетел резкий северный бриз, и в Мегало Кастро похолодало. Чтобы согреться, лавочники растирали руки, топали ногами и пили настои из трав, а иные – ром. Вершина Струмбулы была покрыта снегом,  поодаль вздымался тёмно-синий Псилорит; в глубоких и защищенных от ветра лощинах мерцали холодные снежные массы, но небо было кристально чистым и сверкало стальным отблеском.   
Капитан Михалис уставился на массивную Кулес – крепкую широкую башню по правую руку от входа в порт, украшенную мраморным крылатым львом работы венецианцев. Мегало Кастро был полностью окружен стенами с неприступными башнями, построенными христианами в венецианскую эпоху и пропитанными венецианской, турецкой и греческой кровью. Тут и там все еще виднелись каменные львы, держащие в когтях Евангелие, и турецкие топоры, что были высечены на крепостных укреплениях в тот кровавый осенний день, когда турки растоптали Мегало Кастро после долгих лет, казалось, безнадежной блокады. И повсюду среди поваленных глыб теперь виднелась пышная поросль фиговых деревьев, крапивы и каперсника.

Капитан опустил взгляд и уставился теперь на подножие башни Кулес. Вены на его висках вздулись, он вздохнул: там, в этой обиваемой волнами проклятой темнице, на протяжении поколений испускали дух воины-христиане, прикованные за руки и за ноги. «Воистину, тела критян, хоть и сильны, не сравнятся с силой их духа, – подумал он. – Я виню Бога в том, что он не дал нам, критянам, стальных тел, которых хватило бы на сто, двести, триста лет, пока мы не освободим Крит. А после пусть бы мы обратились в прах и пепел».
Он вновь вспыхнул яростью, подумав о своем племяннике, который жил за границей как «франк»[2].
- Говорит, учится. Чему он, черт возьми, учится? Станет как его дядя Титирос, школьным учителем, жалким безмозглым очкариком. Яблочко-то с гнильцой оказалось, тьфу!
Он смачно сплюнул и подумал, не зайти ли в лавку специй напротив, которую держал Димитрос.
- Что стало со славным родом Бешеного Михалиса, пожирателя турков! - сказал он про себя, и перед его мысленным взором предстал во плоти грозный дед, Бешеный Михалис. Как он мог умереть – тот, у кого было столько детей и внуков? Многие старики еще помнили его: как, бывало, пожирал он взглядом побережье Крита, приставив ручищу козырьком к глазам: всё высматривал, не появятся ли из моря и неба корабли московитов. Сдвигал набекрень феску, прогуливался вот по этой самой набережной, подходил к этой проклятой Кулес и распевал в лицо туркам: «Московиты идут!» У него были длинные волосы и борода, высокие сапоги по бедра – говорили, он никогда их не снимал; ещё носил длинную черную рубаху, ибо порабощенный Крит был в трауре, и каждое воскресенье после литургии он щеголял с луком своего деда через плечо и с полным колчаном стрел.
- То были мужчины, - хмурясь, проворчал капитан Михалис. - Гиганты, а не черви вроде нас! Под стать им были их женщины, даже еще свирепее. Ах, не те уже люди, человечество катится к дьяволу!
Внутри него словно поднялся занавес, и вслед за дедом явился скелет с длинными, испачканными землёй ногтями – его бабка. Достигнув старости, она покинула кособокий дом и ораву детей, внуков и правнуков, чтобы схорониться в глубокой пещере над родной деревней, у подножия Псилорита. В этой норе она прожила двадцать лет. Одна из её внучек, что вышла замуж за человека из этой деревни, по утрам приносила ей ломоть ячменного хлеба, маслины и фляжку вина (воды в пещере хватало), а на Пасху – два красных яйца в память о Господе Иисусе Христе. И старуха появлялась каждое утро, садилась у входа в пещеру, бледная как призрак, с длинными волосами и ногтями, вся в лохмотьях, смотрела на восходящее солнце и долго тянула к нему свои тощие руки, то ли благословляя, то ли проклиная, а после снова ныряла в чрево горы, и так двадцать одиноких лет. Но как-то раз утром она не вышла, и все всё поняли. Послали за деревенским священником, забрались туда с горящими факелами и нашли ее, скрюченный мешок костей, в маленькой, похожей на купель выемке; руки ее были скрещены, а череп зажат меж колен.
Капитан Михалис тряхнул головой и отвёл взор от темницы; образы мёртвых снова упокоились в его душе.
Напротив, в маленькой лавке пряностей на узком диване сидел с опухшими глазами сонный Димитрос. В руке он держал мухобойку и вяло помахивал ею из стороны в сторону, отгоняя мух от мешочков с гвоздикой, мускатным орехом, мастикой и корицей, от стаканчиков с лавровым и миртовым маслом. Весь пожелтевший, с продолговатой головой, вечно угрюмый, он почесывался, зевал, моргал слипающимися глазами, клевал носом, но пока что не спал, и ему показалось, будто стоявший через дорогу капитан Михалис глядит на него. Димитрос поднял свою мухобойку, чтобы поприветствовать могучего соседа, пожелать доброго вечера, но тот отвернулся, и лавочник снова впал в дремоту.
Капитан Михалис сунул ручищу за свой широкий скрученный пояс, нашёл смятое письмо, вытащил его и порвал в мелкие клочья.
- Будто одного учителя мало, чтобы выставить наш род в дурацком виде, теперь и этот туда же! И чей он сын? Твой, брат Костарос! А ведь это ты однажды схватил факел, поджёг пороховой погреб и взорвал монастырь Аркади со всеми его святыми, распятиями, монахами, христианами и турками!

(Речь о знаменитом старинном критском монастыре: в 1866-м году 15 тысяч турецких солдат штурмовали Аркади, вынудив многократно уступающих в численности  защитников монастыря подорвать себя и неприятеля, что сделало этот монастырь символом борьбы за независимость)
Read more... )

Profile

kapetan_zorbas: (Default)
kapetan_zorbas

June 2017

M T W T F S S
   1234
567891011
12131415161718
192021222324 25
2627282930  

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 22nd, 2017 06:51
Powered by Dreamwidth Studios