kapetan_zorbas: (Default)

(Настоящий пост навеян впечатлениями от классической пьесы «Скачущие к морю». Центральная её тема – неотвратимость судьбы, трагедия рока, и, читая пьесу, я не раз ловил себя на мысли, что тема эта странным образом перекликается с судьбами советских переводчиков, работавших с текстами западноевропейских писателей в тридцатые годы прошлого века. Переводы фрагментов пьес Джона Синга выполнены В. Метальниковым, переводы отдельных фрагментов очерка The Aran Islands и фотографии Аранских островов – мои)

Начав усердно копаться в литературном наследии практически любой европейской страны, приходишь к «удивительному» выводу: оказывается, не только Англия, Франция, Италия, Германия и Россия могут похвастаться яркими и самобытными мастерами изящной словесности. Везде, даже в самой что ни на есть глухой европейской провинции (с точки зрения сноба или просто интеллектуального лентяя, считающего, что за пределами знакомой ему культуры начинается пустыня) регулярно находились люди большого литературного дарования, со светлой головой и престижным образованием, что обуславливало рождение чрезвычайно интересных работ. Лучше всего это иллюстрируется списком Нобелевских лауреатов по литературе: часто из этого обилия награжденных писателей, представляющих малые европейские народности (вроде Швеции, Исландии, Ирландии), многие наши соотечественники делают весьма местечковый вывод о политической или политкорректной подоплеке таких награждений – дескать, писатели – это у нас; ну, в крайнем случае, в паре-тройке других крупных (обычно крупных географически) держав. Лично мне с годами выбор Нобелевской комиссии становится всё более понятным. Например, отмеченный целым букетом различных наград Г. Ибсен возможно и не читается в наше время запоем, однако трудно переоценить его влияние на современников, в частности на Джойса, фактического революционера всей литературы ХХ века, который, естественно, не с нуля выработал свой стиль. Схожим образом, Нобелевский лауреат У.Б. Йейтс возможно не самый одаренный литератор из числа тех, что появлялись в Ирландии. Но именно вокруг этой фигуры сформировалось течение, ныне называемое Ирландским Возрождением, и именно он покровительствовал и оказывал всяческую посильную поддержку другим литераторам, некоторые из которых, как показало время, были куда одарённее Йейтса, но Нобелевскими лауреатами не стали. Справедливо ли это? И что вообще означает справедливость применительно к награждению того или иного писателя? Выбор Нобелевского комитета, отметивший Йейтса, но проигнорировавший Джойса, неоднозначен, но по-своему обоснован. Кто знает, в какой степени состоялся бы второй, не появись в Ирландии первый? То же самое справедливо и в отношении не награждённого, но, на мой взгляд, лучшего драматурга Ирландии, а то и всей Великобритании ХХ века, Джона Миллингтона Синга.

Шесть пьес и несколько публицистических очерков – вот и всё наследие его короткой жизни, тем не менее, ставшее заметным вкладом в мировую литературу в целом и в Ирландское Возрождение в частности. Несколько слов о последнем феномене. Всё-таки поразительно, как история в совершенно разных уголках земного шара идёт по одним и тем же кругам. Читая про это движение, целью которого было «возвращение к корням» - к забытому национальному языку, мифологии, к обретению независимости от английской интеллектуальной жизни – я не раз ловил себя на мысли, что про точно такие же страсти и аргументы противоборствующих лагерей (с небольшой поправкой на местный колорит) я читал в отношении как новогреческой, так и советско-российской литературы. Всегда находились и находятся люди, видящие в литературе лишь средство пропаганды, нацеленное на решение сиюминутных социальных задач, а то и просто на ублажение соотечественников, рисуя им славные картинки часто несуществующего прошлого. Таким путём пошло большинство деятелей Ирландского Возрождения, читать которых ныне совершенно невозможно. И прямо противоположным – Джон Синг, о пьесах которого далее и пойдёт речь.
 

Предварю достаточно обширный последующий текст простым вопросом, на который сам же попробую дать ответ: стоит ли вообще тратить время на чтение пьес этого малоизвестного в России драматурга (да и на посвященные ему литературоведческие изыскания)? Если совсем кратко, то да. Те две пьесы Синга, на которые будет сделан упор настоящего поста, видятся шедеврами драматургии не только мне, но и многим признанным писателям и литературоведам, естественно, Западного мира, поскольку за его пределами Сингу, по неизвестным мне причинам, прославиться не удалось.

Аранские острова

Итак, началом творческого пути Джона Миллингтона Синга можно считать 1898-й год, когда этот пока ещё малоизвестный 27-летний журналист-фельетонист-критик отправляется на Аранские острова, откуда и привезёт затем сюжеты для своих самых знаменитых работ.  Впоследствии Йейтс поставит это себе в заслугу: «Он говорил мне, что жил во Франции и Германии, читал немецкую и французскую литературу и хочет стать писателем. Однако он не мог ничего показать мне, кроме одного-двух стихотворений и импрессионистических статей… Он бродил среди людей, чья жизнь была красочной, как в средние века, играл на скрипке итальянским матросам и слушал рассказы в Баварских лесах. Но в его писаниях не было жизни. …Я сказал ему: бросьте Париж. Вы никогда ничего не создадите, читая Расина; а Артур Симмонс всегда будет лучшим критиком французской литературы, чем вы. Езжайте на Аранские острова. Живите так, как если бы вы были коренным жителем: запечатлейте жизнь, которая ещё не находила выражения в литературе».

Сомнительно, что Синг, уже тогда сформировавшийся взрослый человек и бывалый путешественник, исколесивший пол-Европы, воспринял бы эти слова как руководство к немедленному действию, если бы и сам к моменту этого разговора не был бы расположен и подготовлен к подобному паломничеству.

«В этот миг я испытал невероятное блаженство: я покидал цивилизованный мир в утлой лодке, на какой примитивные народы плавают с тех самых пор, когда первый человек вышел в море».

Аранские острова той поры – наименее затронутая цивилизацией часть Ирландии, да и Западной Европы вообще. Расположены они в Атлантическом океане у входа в залив Голуэй. Их каменистая почва почти непригодна для землепашества, потому людям приходилось возить туда землю, насыпать её поверх камней, а затем строить стены вокруг поля, чтобы землю не смыло дождями. Никакой растительности выше колена. Основным промыслом этого сурового края всегда было рыболовство, сопряжённое со смертельным риском в местных бурных и холодных водах. Синг писал, что на Аранских островах нет семьи, которая не оплакивала бы утопленников, причём при крушениях своих утлых лодочек местные обычно гибнут не по одному, а всем мужским составом семьи разом.

На Аранских островах Синг живёт фактически жизнью аборигенов, записывая за местными различные колоритные истории, что впоследствии составят основу его драматургии. Сложная личность Синга, с одной стороны, отвергала набирающий обороты ирландский национализм и концепции превосходства ирландской культуры и гэльского языка над всеми прочими; с другой же, чужд ему и индустриальный прогрессизм. При всём том ему хватает объективности не идеализировать аранцев, явно полюбившихся ему за долгое время его пребывания на островах.

«Хоть эти люди и добры друг к другу и к своим детям, они никак не реагируют на страдания животных и слабо – на боль, когда она не несёт серьёзной угрозы тому, кто её испытывает. Я не раз видел, как одна девочка корчилась и выла от зубной боли, тогда как её мать, что сидела у очага напротив, показывала на неё пальцем и смеялась, словно это зрелище её забавляло».   

(Типичный дом на Аранских островах. Единственное отличие: во времена Синга крыши у таких домов были соломенные)

Во времена пребывания драматурга на острове туда активно начала приходить Цивилизация, и Сингу неприятно видеть проносимые ею явления. В частности, ему кажется абсурдным применять к этим людям уголовное право современного ему крупного города, которое по свидетельствам местных привело лишь к росту преступности на островах, где раньше правонарушения более мягко регулировались клановыми договорённостями. С затяжными же тяжбами, регулируемыми современным Сингу законодательством, вражда между семействами более не утихала никогда. А вот эпизод с появлением на одном из островов полицейских – они пришли выселять неплательщиков ренты:

«После нескольких недель, проведённых среди примитивных [Синг тут не кривит против истины – примечание моё] людей, вид более новых типов человечества показался мне малоутешительным. И всё же эти механические полисмены, эти безличные агенты и чернь, которую они наняли, достаточно хорошо представляли цивилизацию, ради которой дома на острове должны были опустеть».

Синг совершенно беспристрастно подмечает их «недоразвитость» относительно остальной Ирландии, не говоря уже об Англии и континентальной Европе, при этом находя в такой отсталости кое-какие привлекательные черты, что с приходом промышленного Города напрочь исчезают, с не всегда однозначно прогрессивными последствиями для человека. 

«Весьма вероятно, что смекалка и обаяние этих людей в значительной степени обусловлены отсутствием какого-либо разделения труда и, соответственно, всесторонним развитием каждого человека, чьи разнообразные знания и умения требуют серьёзных умственных усилий. Каждый мужчина здесь разговаривает на двух языках. Он умелый рыболов и правит своей лодкой, проявляя чудеса выдержки и упорства. Он знает основы земледелия, собирает и сжигает водоросли, вырезает обувь, чинит сети, строит и латает дом, мастерит колыбель или гроб. Его работа меняется в зависимости от времени года, благодаря чему он не знает скуки, которая охватывает тех, кто всё время занят одним и тем же делом. Опасность жизни на море обуславливает его бдительность, свойственную первобытному охотнику, а долгие ночи, что он проводит за рыбалкой посреди моря, приносят ему те эмоции, которые отличают людей, связавших жизнь с искусством».

В этих словах чувствуется перекличка с ещё живым Толстым, однако и Синг – не менее сложная личность, чтобы его можно было однозначно классифицировать как антипрогрессиста или почвенника. Скорее наоборот, свобода от любой догмы позволила ему прозорливо углядеть будущие последствия вышеописанной механизации и рутинизации жизни, что в начале XXI века обусловят главную болезнь родной ему Европы – депрессию.

«Практически каждый предмет на этих островах полон индивидуальности, что придаёт этой простой жизни, совершенно не знакомой с каким-либо видом искусства, нечто от художественной красоты средневековой жизни».

(патриархальность Аранских островов сегодня ирландцами уже сознательно культивируется)

Театральная карьера

Постановка практически каждой пьесы Синга вызывала чрезвычайно бурную реакцию столичной (т.е. дублинской) общественности. Отмечавшаяся уже свобода Синга от всяческих догм умудрялась раздражать всех. Воспевание ирландских пейзажей, коих так много в его пьесах, оставляло равнодушным сторонников союза с Англией, изображение же ирландского крестьянства отнюдь не в пасторальных тонах просто бесило националистов.

Из записных книжек Джона Синга: «Всякое утопическое произведение оставляет по себе какую-то неудовлетворённость, - во-первых, потому, что ему недостаёт силы, и оттого оно туманно и недостаточно своеобразно, а во-вторых, потому, что только жизненные конфликты способны поставить на твёрдую почву и придать силу и мощь трагедии и смеху, этим двум единственным полюсам искусства. Религиозное искусство является исключительно достоянием прошедшего, - пустое и бессмысленное сожаление. …В моих драмах и книгах путешествий я пытался представить человека и этот внешний ему, таинственный мир природы».

Пьесы Синга невелики по объёму, просты сюжетом и не содержат каких-либо убойных диалогов и откровений. Сделано это, впрочем, намерено:

«Всякое теоретизирование вредно для художника, потому что оно заставляет его жить интеллектуальной жизнью, а не оставляет его в той сфере подсознательного, при помощи которого осуществляется всякое творчество».

Тупость и идиотизм деревенской жизни – вот, пожалуй, максимально точно выраженный лейтмотив пьес Синга. Мерзкий старый скряга притворяется умершим, чтобы посмотреть, как поведёт себя его молодая жена («В сумраке долины»); будущая жена бродяги-лудильщика решает, что ей нужно именно что венчание по-людски, и сей религиозный ритуал эта бомжеватая пара натурально вымогает под угрозой смерти у алчного священника («Свадьба лудильщика»); супружеская пара слепых чудесным образом прозревает, но, увидев собственное уродство и необходимость работать теперь, как все остальные, а не попрошайничать, они предпочитают ослепнуть вновь – теперь уже навсегда, чтобы вновь навоображать себе несуществующую красоту друг друга («Источник святых»). Реакция дублинской публики оказалось предсказуемой, с весьма знакомыми для уроженца СССР-РФ формулировками: очернение национального характера, клевета на ирландский народ, антипатриотизм, отсутствие интереса к социальной и политической жизни. Своего пика раздражение националистов достигло в 1907-м году, при постановке в Театре Аббатства самого известного произведения Синга The Playboy of the Western World («Удалой молодец – гордость Запада», в альтернативном переводе «Герой), что спровоцировала беспорядки, получившие даже имя собственное - Playboy Riots.

Сюжет: В затерянном в глуши Западной Ирландии пабе появляется грязный, оборванный и тщедушный молодой человек с благородным именем Кристофер. Завсегдатаи вытягивают из него страшную тайну: юноша в бегах, поскольку убил своего отца. Благоговейный ужас от столь страшного преступления сменяется у местных одобрительным уважением: да такому малому сам чёрт не брат! Сам кабатчик так и вовсе не боится оставить свою симпатичную дочку в пабе за главную, пока сам он уйдёт с приятелями, наконец, напиться на соседские похороны – кто же посмеет её тронуть под охраной столь удалого молодца! Да и дочка кабатчика моментально выставляет за дверь чересчур правильного и богобоязненного местного поклонника. Слух о Кристофере разносится по всей округе, к ревности дочки кабатчика гостинца ему несут все незамужние дамы. Вскоре, под воздействием всеобщего почитания, Кристофер начинает верить в свои силы, демонстрируя чудеса ловкости, но тут появляется его отец – старичок ищет бестолкового и ни на что ни годного задохлика, что в минутном припадке гнева хватил его по голове заступом и сбежал. С крушением легенды об удалом молодце местные во главе с дочкой кабатчика сами готовы сдать Кристофера полиции за покушение на отца. Однако Кристофер уже уверовал в свои силы: в ярости от отцовских откровений он нападает на того с заступом – чтобы на этот раз прибить наверняка. Местные уже готовы отволочь разбойника на виселицу, но против этого возражает старый отец, который, наконец, узрел в дотоле никчёмном сыне достойную уважения смелость и решительность. Отец с переродившимся сыном уходят, а дочка кабатчика, оставшись с прежним богобоязненным воздыхателем не в силах сдержать слёз отчаяния, ведь она теперь навсегда потеряла удалого молодца – гордость Запада.     

Несмотря на Playboy Riots со стороны взбешённой общественности патриотического толка, эта пьеса до сих пор ставится по всему миру и многими критиками считается одним из наиболее значительных театральных произведений западноевропейской литературы ХХ века. Ставилась она и в России в начале прошлого века, но с тех пор, к сожалению, сильно подзабылась. Любопытный штрих: в выпущенном недавно в России сборнике эссе Умберто Эко «О литературе» приводится доклад великого филолога, сделанный в Ирландии и посвящённый Джойсу. Эко в нём говорит, что, не будучи ирландцем, он всё-таки возьмёт на себя смелость обсуждать национальную подоплёку творчества Джойса, поскольку считает себя Playboy of the Southern World. Именно в таком виде, даже без всякого комментария, передал переводчик мысль итальянца, то ли не поняв отсылки Эко к другой величине ирландской литературы, то ли посчитав, что те, кому надо, и так поймут, а кто не знает, тот отдыхает.     

Излишне говорить, что сам сюжет этой замечательной и невероятно смешной пьесы Синг почерпнул на Аранах:

«Стремление укрыть преступника вообще распространено на западе Ирландии. Отчасти, вероятно, потому, что правосудие ассоциируется здесь с ненавистной всем английской юрисдикцией; но более потому, что само это стремление восходит к примитивным чувствам здешних людей, которые сами никогда не были преступниками, но всегда были готовы на преступление. Они убеждены, что преступление совершается только под влиянием слепой страсти, которая столь же безответственна, как морская буря. Если человек убил своего отца и уже раздавлен угрызениями совести, они не видят причины, по которой его следует преследовать и казнить».

Скачущие к морю

Второй несомненный шедевр Синга, одноактная пьеса «Скачущие к морю», впервые поставленная в 1904-м году, в своё время произвела, да и до сих пор производит неизгладимое впечатление. Пожалуй, единственная вещь Синга, что избежала каких-либо обвинений в очернении национального характера и т.д. и т.п. Никаких шуточек, никаких анекдотических ситуаций – настоящая трагедия рока, восходящая к самым известным древнегреческим образцам жанра.

Сюжет: Две дочери старой рыбачки Морьи, чей свёкор, муж и почти все сыновья уже погибли в море, получают от местного священника свёрток с вещами, что сняты с очередного утопленника. Сёстры долго не решаются его открыть, боясь, что это вещи их брата Майкла, одного из немногих оставшихся в живых сыновей Морьи, ушедшего в море. Тем временем, последний из оставшихся в доме мужчин, Бартли, ещё один сын Морьи, также спешит к морю, дабы продать в Голуэе пару лошадей. Морья умоляет Бартли остаться, чувствую, что к ночи у неё не останется в живых ни одного сына. Бартли не обращает внимания на причитания старухи и торопливо уходит. Его сёстры настаивают, чтобы Морья догнала его и дала своё благословение. Пока она отсутствует, сёстры набираются мужества раскрыть свёрток: сомнений нет, эти вещи сняли с утопшего Майкла. Тем временем в дом возвращается Морья и рассказывает дочерям, что уже готова была крикнуть благословение скачущему к морю Бартли, как вдруг слова застыли в неё в горле: позади Бартли на второй лошади, предназначенной для продажи, сидел в парадном костюме Майкл. Вскоре соседи приносят в дом тело Бартли: вторая лошадь выбила всадника из седла, он свалился в море и утонул. Пьеса заканчивается монологом Морьи, что море больше ничего ей сделать не сможет. У Бартли будет славный гроб и глубокая могила. А что ещё мы можем для себя желать? Ведь никто не может жить вечно, и мы должны это принять.

Это мрачнейшее и безысходное произведение в своё время вызвало восторг многих, включая поклонника античной трагедии Джойса. Сингу даже не пришлось выдумывать сюжет: подобные картины имели место на Аранских островах сплошь и рядом.

(приблизительно в таких вот декорациях разворачивается действие «Скачущих к морю»)

В очерке The Aran Islands Синг описывает своё присутствие на похоронах одной из местных жительниц. Возможно именно тогда замысел «Скачущих к морю» созрел окончательно, ведь эта сцена превосходно описывает саму суть пьесы.

 «Когда гроб был спущен в могилу и над холмами Клэр прокатился рокот грома, снова раздался плач, ещё более громкий, чем прежде. Этот горестный плач не был вызван жалостью конкретно к этой умершей, коей было за восемьдесят, но в нём словно содержалась вся та неукротимая ярость, что таится в душе каждого местного жителя. В этом крике боли внутреннее сознание островитян словно на мгновение обнажилось, выявив настроение людей, которые чувствуют свою изоляцию перед лицом вселенной, что ополчилась на них ветрами и морями. Обычно люди эти тихие, но в присутствии смерти всё их внешнее безразличие и терпеливость исчезают, и они издают вопли, полные самого жалобного отчаяния от ужаса той судьбы, на которую они все обречены».   

При всем своём лаконизме пьеса «Скачущие к морю» совсем не проста в плане перевода. Известно, что Джойс, будучи в эмиграции, планировал осуществить её перевод для постановки в каком-нибудь театре на континенте. Казалось бы, что тут думать, возьми да и переведи 10 страниц текста – это стандартный подённый размер современного переводчика. Но в том-то и дело, что это не столь простая задача, какой она кажется на первый взгляд. По замечаниям критиков, язык в драмах Синга имеет едва ли не большее значение, чем сюжет, ибо через язык скорее, чем через сюжет, раскрываются характеры действующих лиц. И тут мы прямо подходим к первостепенной важности кросс-культурной коммуникации для переводчика – ниже приведены некоторые примеры неточности В. Метальникова, переводчика пьес Синга, что искажают авторский колорит, а то и замысел. Цель этих примеров показать вовсе не недостаток мастерства переводчика, а только важность диалога между культурами, что в сталинском СССР (когда Метальников и переводил пьесы Синга) был сведен практически к нулю. Для обнаружения этих неточностей мне потребовалась лишь пара часов в Интернете – понятно, что Метальников, имей он возможность уточнить спорные моменты у носителей языка и знатоков ирландской литературы, наверняка бы скорректировал свою работу.  

Авторский текст Синга

Перевод Метальникова

Мой комментарий

Cathleen, a girl of about twenty, finishes kneading cake, and puts it down in the pot-oven by the fire

Кэтлин, девушка лет двадцати, вымесив плоский хлеб, ставит его в печь

Кэтлин ставит хлеб не в печь, а в pot-oven – речь идёт о традиционном для Аранских островов приготовлении хлеба в кастрюле, крышка которой обкладывается горящим торфом.

You're taking away the turf from the cake.

Ты жар от хлеба отгребаешь

Иллюстрация примера выше: погрузившаяся в свои мысли Морья отгребает торф с кастрюли.

Young priest

Священник (тот, что приносит вещи утопшего)

Юный возраст священника указывается переводчиком лишь в начале, далее идет лишь «священник», хотя эпитет young Синг сохраняет на протяжении всей пьесы. Постоянный акцент на его возрасте подразумевает, что более молодое христианство по сравнению с первобытными и мифическими силами, царствующими на Аранских островах, в сущности бессильно.

In the big world the old people do be leaving things after them for their sons and children, but in this place it is the young men do be leaving things behind for them that do be old.

У людей старики свое добро детям и внукам оставляют, а у нас молодые свои вещи оставляют старикам

Под big world подразумевается ирландский остров. В исходнике показано кардинальное отличие Аранских островов, со сверхсмертностью мужчин, занятых опасным промыслом, от всего остального мира. В переводе же эта аллюзия потеряна; может даже сложиться впечатление, будто Морья сетует на ситуацию сугубо в её семье.

Ah, Nora, isn't it a bitter thing to think of him floating that way to the far north, and no one to keen him but the black hags that do be flying on the sea?

До чего же горько думать, что его так далеко на север отнесло и некому было его оплакивать, кроме разве черных ведьм, что над волнами летают.

«Черные ведьмы» присутствуют в исходнике, добавляя мрачности и без того безысходной картине, но для носителя языка очевидно, что в первую очередь речь тут идёт о бакланах.

It opens softly and old women begin to come in, crossing themselves on the threshold, and kneeling down in front of the stage with red petticoats over their heads.

В комнату одна за другой входят старухи и, перекрестившись на пороге, становятся на колени в один ряд вдоль рамы. Головы у них накрыты подолами их красных юбок.

Старухи с задранными на голову юбками – чрезвычайно странное зрелище даже для Аранских островов. Речь же о том, что старухи, торопясь принести скорбную весть, накинули вместо шали на голову первый попавшийся дома предмет – парадную красную юбку, что висит на самом видном месте – другую, а не ту, которая и так была на каждой из них.

I'll have no call now to be going down and getting Holy Water in the dark nights after Samhain

 

 

It's a great rest I'll have now, and great sleeping in the long nights after Samhain

И незачем мне будет теперь спускаться за святой водой темными осенними ночами в дни поминовения умерших

 

 

Но теперь уж я отдохну, и, право, пора. Великий покой обрету я и крепкий сон в долгие ночи после поминовения умерших

В оригинале речь идёт об одном из самых важных кельтских праздников Самайн. Считается, что в этот день мир богов приоткрывается, становясь видимым для людей, а души мёртвых свободно передвигаются среди живых.

 

Речь снова о противопоставлении старых и, очевидно, более могущественных божеств относительно молодому христианству

Michael has a clean burial in the far north, by the grace of the Almighty God. Bartley will have a fine coffin out of the white boards, and a deep grave surely. What more can we want than that? No man at all can be living for ever, and we must be satisfied.

По милости божьей, Майкла далеко на севере похоронили по-христиански. У Бартли славный гроб будет из белых досок и глубокая могила. И что мы еще можем для себя желать? Ведь никто не может жить вечно, и смириться с этим должны мы все.  

Финальные фразы ставшего знаковым для англоязычной литературы монолога Морьи. Завершающее слово satisfied у Синга означает далеко не только смирение. Эти строчки для своей пьесы Синг позаимствовал из письма своего знакомого с Аранских островов, который писал драматургу о смерти шурина: We must be satisfied because nobody can be living forever, прибавляя «he (т.е. покойный) must be satisfied. Т.е. этим словом подчёркивается не столько смирение аранцев перед лицом судьбы, сколько некий фатализм. Покойный должен быть доволен, а мы удовлетворены тем, что всё идёт своим чередом и в установленном порядке, и что мы исполнили свой долг – достойно похоронили своих мертвецов. Отсюда важность и clean burial – не обязательно христианских похорон в этих наполовину языческих краях, сколько похорон «по-людски».

И это только основные моменты, при объеме пьесы в 10 страниц, переполненных различными намёками, двусмысленностями, мрачными предзнаменованиями и отсылками к народным легендам. Кроме того, все десять страниц этой пьесы написаны аутентичным для тогдашних Аран языком, т.е. английским, но с обилием совершенно нетипичных для классического английского синтаксических конструкций. Один из примеров:  

I'm after seeing him this day, and he riding and galloping

The young priest is after bringing them

I after giving a big price for the finest white boards you'd find in Connemara.

Конструкция с использованием слова after, причем то с наличием соответствующей формы глагола to be, то вообще без оной, служит для передачи простого прошедшего времени. Однако никаких попыток показать инаковость речи жителей Аранских островов, их изолированность, в том числе лингвистическую, от большой земли, оригинально перевести характерные и типичные лишь для этой местности слова, переводчиком предпринято не было. Впрочем, тому имеется объяснение: откуда он мог знать о важном значении самого языка в драмах Синга, да и просто о переводе отдельных слов, не имея выхода на ирландцев? Повторяю, цель этого разбора не принизить мастерство переводчика, но скорее показать, что в этой работе его можно было бы уподобить легкоатлету, ноги которого тренером попросту переломаны.

Триумф смерти

Вот мы и подошли наконец ко второй заявленной в этом посте теме: участь переводчиков в эпоху Большого террора. Для меня, повторюсь, эта тема прямо перекликается с представленной выше пьесой Синга, и вместе они – с античными трагедиями.

 Уже легендарной стала история о первых советских переводчиках Джойса, многие из которых оказались в лагерях или были расстреляны, а их имена в хранящихся в библиотеках книгах, что каким-то чудом успели напечататься, попросту замазывались. По крупицам собирая информацию относительно той вакханалии, что развернулась вокруг людей, связавших свою жизнь с иностранной литературой, поневоле представляешь себе какого-то зловещего Молоха, равнодушно пожирающего людей, что просто любили слова и всяческие их сочетания. Как жили и работали эти люди в подобных кафкианских условиях? Что думали и чувствовали? Каково это вообще: большую часть дня бродить по Дублину вместе с Леопольдом Блумом, подбирать русскоязычные аналоги многогранным каламбурам Джойса, мысленно находиться в лондонском или парижском высшем свете, откуда тебя вдруг безжалостно выдергивает рука равнодушно-тупого палача? Это, несомненно, тоже трагедия рока. Только, в отличие от рока «Скачущих к морю», рукотворного.

Искусство художественного перевода в СССР вышло на новый уровень с появлением школы художественного перевода, которую создал И. Кашкин в самом начале 1930-х годов. Небольшой группе талантливых переводчиков удалось не только перевести заново многие произведения зарубежных классиков для готовящихся собраний сочинений, но и открыть советским читателям новые имена: Джойс, Стейнбек, Голсуорси, Бернард Шоу, Олдридж. Переводческие работы «кашки́нцев» чаще всего представлял журнал «Интернациональная литература» - из восьми членов первой его редакционной коллегии половина (Бруно Ясенский, Леопольд Авербах, Артемий Халатов и Сергей Динамов) была расстреляна в годы Большого террора. Первому, некогда члену Французской компартии, переехавшему в СССР, не помогло участие в написании печально известной книги «Беломорско-Балтийский канал имени Сталина»; последнего не спасло рабочее происхождение и служба в Красной Армии.

Судьба же самого И. Кашкина, ставшего патриархом отечественного художественного перевода и воспитавшего немало замечательных последователей, к числу которых относится и знаменитая Нора Галь, сложилась вполне удачно. Автор биографии Хэмингуэя, с которым он был лично знаком и которого называл не иначе как «мой Хэмингуэй», Кашкин верил, что между переводчиком и переводимым им автором обязана существовать тесная связь, и он был убеждён, что «переводить надо только то, чего не можешь не переводить, то есть именно тех авторов и те их вещи, к работе над которыми побуждает тебя твоя собственная инициатива и склонность». Золотые слова! Кашкин даже вроде бы чувствовал некую мистическую связь, соединяющую его с Хэмигуэем. Однако читая эти горделивые и пропитанные хэмовской независимостью фразы, почему-то вспоминаешь и другие строки, из одной позднесоветской песни: «Одни слова для кухонь, другие для улиц». Мог ли Кашкин не на словах, а на деле исповедовать бунтарское кредо родственного ему Хэмингуэя, да ещё и в эпоху Террора? Когда его коллеги, переводчики и издатели, один за другим «уходили в море». А сверху всё спускались директивные документики, вроде:

Докладная записка заведующего отделом управления кадров ЦК ВКП(б) М.И. Щербакова А.А. Жданову о кадрах государственного издательства иностранной литературы

16.08.1947

СЕКРЕТАРЮ ЦК ВКП(б) тов. ЖДАНОВУ А.А.

Отдел печати и издательств Управления кадров ЦК ВКП(б) начал проверку кадров Издательства иностранной литературы. Выявлено, что работающие на дому переводчики оставляют у себя копии переводов книг. Это делается под предлогом перестраховки на случай возможного искажения текста последующими инстанциями. Оставление у переводчиков копий переводов книг иностранных авторов, содержащих часто антисоветскую пропаганду, может способствовать ее распространению.

В издательстве работает до 500 переводчиков, среди которых есть люди, не внушающие политического доверия.

Отдел Управления кадров ЦК ВКП(б) просит разрешить ему дать указание руководству Иноиздательства:

1. Востребовать у переводчиков все хранящиеся у них переводы иностранной литературы.

2. Установить на будущее, что копии переводов должны храниться не на квартирах переводчиков, а в издательстве.

Зав. отделом Управления кадров ЦК ВКП(б) М. ЩЕРБАКОВ

АНДРЕЕВ

16 августа 1947 г.

Вот так вот. Секретариат ЦК ВКП(б) лучше знает, как нужно работать переводчикам, не оставляя им возможности составить собственную переводческую базу. Интересно, что бы сказал старина Хэм по этому поводу?

Пока Кашкин размышляет о тесной духовной связи с буржуазными писателями загнивающего Запада, его профессиональный круг претерпевает значительную чистку. В число попавших под каток репрессий литераторов угодил и известный молодой переводчик Игорь Романович, член первого переводческого объединения, которым руководил Иван Кашкин. По воспоминаниям жены Романовича:

«Его ведь арестовали из-за Джойса. А дело было так: мы пошли на лыжную прогулку. В этот день Игорь получил гонорар и, зная, какая я сластена, купил много апельсинов и вкусных шоколадных конфет. И когда мы, разгоряченные от снега и от радости, что нам предстоит вечер вдвоем, готовились к роскошному чаепитию, услышали стук в дверь. Это был дворник, который попросил Игоря зайти на несколько минут в домоуправление что-то подписать. Больше я его никогда не видела».

Блестяще-хитроумная операция по обезвреживанию опаснейшего преступного элемента. Продолжает племянница врага Советской власти, даже не арестованного в формальном смысле этого слова, а элементарно похищенного.

«Моя тетя Леночка [жена Игоря Романовича – примечание моё], оказалась в нашей семье потому, что у моего известного деда профессора Гениева хватило смелости приютить - более того, оформить как свою племянницу - вернувшуюся из лагеря молодую женщину, которая попала туда, потому что была женой космополита - переводчика Хаксли, Лоуренса, Паунда и этого пресловутого Джойса, который, как объявили на первом съезде советских писателей, не помогал строительству Магнитогорска».

До вышеприведённого указания Секретариата ЦК ВКП(б) остаётся почти 10 лет, но доблестные охранители не дремали уже тогда. Снова племянница Романовича:

«В доме книг Джойса не было, как, конечно, не было и рукописей Игоря Романовича. Я их нашла в Горьковской библиотеке, т.е. библиотеке МГУ, и, прочитав «Дублинцев», поняла, что такая проза мне абсолютно по силам для анализа: это наш ирландский Чехов. Немного смутило меня то, что все имена переводчиков в оглавлении были густо замазаны чернилами. Автор предисловия был мне абсолютно не известен».

Игорь Романович умер в лагере от голода. Впоследствии, естественно, реабилитирован.   

***

Другому патриарху отечественного перевода И.А. Лихачёву, отметившемуся и переводами ирландцев, в связи с чем посвящение памяти этого переводчика можно встретить, например, на титульном листе антологии ирландских рассказов «Пробуждение», тоже повезло отнюдь не так, как Кашкину. К моменту ареста в 1937-м году Лихачев свыше десяти лет проработал в Высшем военно-морском инженерном училище им. Ф. Э. Дзержинского, сначала штатным преподавателем, затем начальником кафедры иностранных языков; также был членом Общества культурной связи со странами Пиренейского полуострова и Латинской Америки. Лихачеву инкриминировалась и «фашистская пропаганда», и военный шпионаж в пользу Италии, и подготовка убийства С. М. Кирова, и участие сразу в трех террористических организациях. Из протокола допроса «свидетеля»: «Лихачев являлся типичным представителем наиболее враждебной части старой интеллигенции. Он был так называемым «чистым эстетом», ищущим в уходе в заумное беспредметное искусство избавление от ненавистной ему советской действительности». Там же сообщается, что  Лихачев рекомендовал в Гослитиздат для переводов книги зарубежных авторов «с явно выраженным фашистским и антисоветским направлениями»; «летом 1936 г. он имел свидание с Андре Жидом в Европейской гостинице, во время пребывания последнего в Советском Союзе, в Ленинграде, и передал ему свои антисоветские стихи, написанные на французском языке, для опубликования за границей». Двадцать лет он проведёт в тюрьмах, лагерях и ссылках. Там он работал: в аптеке, изготовлял дранку, шил рукавицы, переписывал бумаги, чертил, чистил выгребные ямы, копал землю, изготовлял электроды и протравлял старые напильники. Впоследствии, будучи уже инвалидом, естественно, реабилитирован. 

***

Автору единственного на тот момент более-менее содержательного очерка о Синге Михаилу Наумовичу Гутнеру, доценту кафедры западноевропейской литературы, «повезло» умереть своей смертью - в возрасте 30 лет, в марте 1942-го года от голода в ходе начавшейся эвакуации Ленинградского университета в Саратов.

***

В 1934-м году в журнале «Звезда» был опубликован эпизод «Аид» из «Улисса»  под заголовком «Похороны Патрика Дигнэма» в переводе Валентина Стенича. В 1935-м году там же были напечатаны еще два эпизода в переводе Стенича, озаглавленные «Утро мистера Блума», со вступительной статьей Мирского. В 1937-м году арестованы и Мирский, и Стенич. О последнем стоит упомянуть особо.

Валентин Осипович Стенич (настоящая фамилия — Сметанич; 1897–1938) — примечательная фигура в литературной жизни 20–30-х годов XX века. Блестящий переводчик, открывший русскому читателю Джойса, Дос Пассоса и Фолкнера, автор либретто к «Пиковой даме» Мейерхольда, поэт и, по описанию Блока, русский денди, Стенич свободно говорил и читал на трех иностранных языках — немецком, французском и английском. Переводческая деятельность лишь способствовала дружбе Стенича с самыми разными литераторами. В литературных кругах обеих советских столиц его знали все. Он слыл законодателем мод, оригиналом и эксцентриком, общепризнанным авторитетом в области художественных оценок. Дружил с Олешей и Зощенко, причём последний принимал активное участие в переводе «Улисса», который делал Стенич, - Зощенко специально подыскивал для Стенича особо хитроумные слова и выражения.   

В 1928-м году в Ленинград приезжает Джон Дос Пассос, которого Стенич не только водил по городу, но и привез на дачу к Корнею Чуковскому. Из воспоминаний классика американской литературы: «Стенич  был авангардистом. Он перевел мой роман и горел желанием узнать последние новости о Джойсе и Элиоте». А в 1936-м году Стенич познакомился с другим иностранным писателем — Андре Жидом, приехавшим осенью в СССР  и с которым Стенич успел встретиться пару раз и даже рассказать кое-что о Lubyanka, привлекшей особое внимание писателя. Все эти знакомства чередовались с регулярными арестами, но, несмотря на это, разного рода эксцентричные и, как бы сейчас сказали, протестные выходки его продолжались. Ему ничего не нужно было писать про духовную связь с Хэмингуэем – как раз он-то и жил (вернее, пытался жить) внутренне свободной жизнью, говорил, что думал, и не боялся едких выражений в адрес власти и политических анекдотов. Конец «советского Хэмингуэя» слегка предсказуем.

По свидетельству Н. Чуковского, за неделю до последнего ареста дома у Стенича состоялся вечер, где были Осип Мандельштам, Надежда Мандельштам, Анна Ахматова, Стенич, его жена и сам Чуковский. На вечере Мандельштам читал свои стихи. Прощаясь с гостями на лестничной площадке, Стенич, указывая на одну дверь за другой, рассказывал, когда и при каких обстоятельствах забрали хозяина. На двух этажах он остался едва ли не единственным на воле, если это можно было назвать волей. «Теперь мой черед» — сказал он.

В ночь на 21 сентября 1938 г. Стенич был расстрелян. Впоследствии, естественно, реабилитирован.  

***

В послевоенные годы сага о переводчиках заиграла новыми, безродно-космополитными красками. И вот уже озабоченные еврейским заговором русские коммунисты пишут натуральный донос - на всякий случай анонимно, а то вдруг Партия вновь, как в ранние постреволюционные годы, невзначай возьмёт курс на юдофилию.

«Уважаемый тов. Суслов, мы просим Вас помочь группе русских переводчиков и обратить внимание на явные дискриминации, которые систематически практикуются в Издательстве иностранной литературы. Некоторые редакции издательства не хотят иметь дело с русскими переводчиками и указание в анкете на еврейское происхождение считается гарантией хорошего перевода. Неужели правильно в какой-то отрасли работы целиком отмахиваться от русских и считать их неспособными и не владеющими своим родным языком?»

На эту анонимку следует разбирательство и написанная по его итогам докладная записка агитпропа ЦК М.А. Суслову от 02.11.1950 об итогах «общей проверки» работников государственного издательства иностранной литературы – естественно, с пометкой «Сов.секретно», государственной ведь важности же дело!

«Продолжают работать в издательстве лица, родственники которых подвергались репрессиям со стороны органов советской власти или находятся за границей. …Отделом пропаганды и агитации была проведена общая проверка штатных и внештатных работников этого издательства. Факты, изложенные в письме, подтвердились. В издательстве имеет место некоторая засоренность кадров. В 1948 году в порядке очищения аппарата из издательства было уволено по деловым и политическим мотивам 146 человек. Работа по очистке продолжалась и в 1949 году. За время с 1 января по 1 мая 1949 г. только по политическим мотивам было освобождено 26 штатных работников и 108 внештатных переводчиков и редакторов».

Последствия такой «очистки» для неблагонадёжных сотрудников неизвестны – на том этапе «звёзд» и их верных биографов в этой среде уже практически не осталось. Но вряд ли большинство из них жило долго и счастливо.  

В наше время, когда все эти подробности достаточно легко найти в свободном доступе, тот же Стенич стал героем целого ряда работ и очерков, некоторые из которых настроены на «разоблачительный» лад: дескать, и болтал много, да и вообще мутный был, наверняка что-то тёмное за ним тянулось. Людям вообще свойственно рационализировать и находить простые, понятные и комфортные объяснения непостижимо-неприятным для них вещам. Но важно не упустить из виду главный факт: вышеприведённые люди никого не убивали, но были убиты. Убиты жестоко и совершенно бессмысленно. Они, благодаря своей эрудиции, образованию, кругозору и самым широким кросс-культурным контактам могли образовать, возможно, лучшую в мире переводческую школу – мало в каких других странах переводами занимались люди, которые водили дружбу с переводимыми ими писателями, да и сами бы легко могли стать писателями первой величины. Но вместо этого часть их была физически уничтожена, а оставшаяся часть работала уже с перебитыми ногами. При всём уважении к последующей советской школе перевода,  труды непосредственных продолжателей требуют весьма и весьма значительной корректуры. Это, конечно, мелочи, но я навскидку точно помню, что у одного из признанных авторитетов перевода, автора многочисленных профильных пособий и рекомендаций, «сырниками» оказывались cheeseburgers, а «музыкой ритма и блюза»… впрочем, это очевидно. А если подойти к сличению переводов пристрастно? Как бы мы не жаловались на качество современных художественных переводов, они, конечно, сильно хромают стилистически, и это объяснимо – профессия ныне столь мало оплачиваема, что любой литературно одарённый человек скорее уйдёт в сферу рекламы, а мало-мальски заметные литераторы уж точно не будут впрягаться в это ставшее с течением времени не шибко престижным ярмо, – но смысловая точность отдельных слов и выражений, благодаря Интернету, не идёт ни в какое сравнение с работами мастеров прошлого, фактически отрезанных от остального мира.

Массовое уничтожение и запугивание любителей изящной словесности поможет власть предержащим в СССР не больше, чем человеческие жертвоприношения в империи ацтеков в качестве средства противодействия конкистадорам. У доблестных охранителей, пристально занятых сферой искусства, идеологии и пропаганды, не хватило сил сосредоточиться на такой мелочи как экономика. «Улисса» в России всё-таки переведут - в начале 90-х, что просто неприлично для европейской страны. Аккурат тогда, когда автор этого поста, будучи московским школьником, получал гуманитарную помощь от перманентно загнивающих стран вероятного противника.

«И что мы еще можем для себя желать? Ведь никто не может жить вечно, и смириться с этим должны мы все».    

kapetan_zorbas: (Default)
(эта серия путевых заметок не имеет никакого отношения ни к Казандзакису, ни к эллинистике в целом; автор здесь признаётся в любви к тому месту, которое мечтал посетить практически всю свою жизнь и потому не удержался от пространных зарисовок своей осуществившейся мечты)

День 14: Малахайд, Хаут

Несмотря на то, что большая часть этих записок посвящена югу и западу Ирландии, на восточном побережье страны, в том числе в непосредственной близости от Дублина, тоже есть на что посмотреть. В частности, всего в 14 километрах к северу от ирландской столицы находится небольшой городок, известный своим величественным замком, чья история насчитывает свыше 800 лет.  

История поместья и замка Малахайд неразрывно связана с фамилией Талбот. В 1185-м году рыцарю Ричарду Талботу, сопровождавшему короля Генриха II в рамках нормандского вторжения в Ирландию, было даровано это поместье, к этому же времени относится и самая старая часть замка. Поразительная вещь, в собственности этого семейства замок оставался аж до 1975-го года – вот уж действительно фамильное гнездо, избежавшее всякого рода экспроприаций. В 1975-м году сестра умершего последнего барона Талбота продала замок ирландскому правительству – связано это с огромными налогами на столь значительную недвижимость, платить которые современные наследники таких богатств просто не в состоянии. Наверное, в определённом смысле это тоже можно считать своего рода экспроприацией. Впрочем, за вознаграждение.    

Это так называемый «дубовый зал», чьи интерьеры относятся к самым древним в замке. Наиболее интересен он деревянными панно с резными рисунками, относящимися к седому Средневековью.

Большой зал c фамильной портретной галереей. В такие моменты вспоминается отечественная экранизация «Собаки Баскервилей», которая хоть и не снималась на натуре, но атмосферу древнего фамильного поместья передать смогла идеально.

Этот зал свидетель множества славных и трагических моментов. Один из таких случился 11 июля 1690-го года: утром этого дня четырнадцать членов семейства Талбот сели здесь завтракать, а уже к вечеру все четырнадцать погибли в битве на расположенной неподалёку отсюда реке Бойн, решившей судьбу ирландской независимости отнюдь не в пользу ирландцев. Read more... )
Если же все эти чинно-благородные и масштабные сооружения уже успели несколько поднадоесть, то пресыщенный путешественник всегда может сбежать в соседний Хаут, приморский городок, чья жизнь на протяжении веков неразрывно связана с рыболовством…

…и погулять по его обширной марине.

Хаут и поныне является одним из центров рыболовецкой индустрии, потому здесь имеет смысл пообедать или поужинать в одном из многочисленных ресторанов, где самые разнообразные дары моря стоят значительно дешевле, чем в том же Дублине.

На дешёвую рыбу падки не только люди. Уже легендой успела стать история про одного предприимчивого тюленя, что на протяжении нескольких лет вылезает тут из моря и тащится до ближайшего ресторана, где его обязательно кто-нибудь угостит рыбой. Этого обжору нам встретить не довелось, как и долгое время вообще ни одного тюленя. Решив, что это просто байки для любителей дикой природы, мы, тем не менее, после тщетных поисков хотя бы одного завалящего тюленя поинтересовались у местных рыбаков, где же искать этих зверей.
- Да эти мерзавцы тут повсюду! – яростно прорычал один из рыбаков. – Только и знают, что рвать сети и жрать!
Немного успокоившись, он пояснил, что тюлени здесь уже привыкли к рыболовным судам и потому, чтобы избавить себя от лишних хлопот, просто следуют за ними в порт; при выгрузке за борт часть рыбы обязательно вывалится, а если этой рыбы недостаточно, то можно и сети прогрызть. В общем, пришлось ждать какого-нибудь возвращающегося с уловом судна. И точно, подойдя к одному из таких, где полным ходом шла выгрузка улова, мы с ходу обнаружили целую стаю тюленей.
Read more... )
С религией связаны не только архитектурные шедевры Килкенни, но и самый мрачный эпизод его истории. 3 ноября 1324 года в этом городе состоялось одно из первых (а, возможно, и первое) в Европе сожжение ведьмы, что дало затем старт печальному развитию этого опыта. В Килкенни была публично сожжена Петронилла де Мит, служанка леди Элис Кайтлер, состоятельной дамы и четырежды вдовы. Старшие дети ее покойных мужей не смогли смириться с благосостоянием мачехи и подали на нее жалобу епископу. В итоге Элис предъявили несколько обвинений: от отречения от Господа до связи с демонами, якобы с их помощью Элис избавилась от своих троих мужей и планировала проделать то же самое с четвертым, на момент первого обвинения ещё живым, но вскоре составившего компания остальным трём. Самой Элис, используя все свое влияние и связи, удалось сбежать в Англию (состоятельные люди уже тогда предпочитали сбегать от неприятностей в Англию), и, как это обычно бывает, следствие отыгралось на простолюдинах; Петронилла под пытками, естественно, «призналась» во всём. Процесс стал настолько громким и ознаменовал собой настолько важные последствия, что Умберто Эко в своём романе «Имя розы», настоящей энциклопедии Средневековья, приписал участие в этом процессе главному герою книги, Вильгельму Баскервильскому.

Ныне же мрачным в Килкенни может считаться только погода; что же касается всего остального, то атмосфера в городе самая живая и праздничная – столько фестивалей, пожалуй, не проводится нигде больше по стране: это и знаменитый фестиваль искусств, отличающийся музыкальными концертами в самых разнообразных жанрах, от классики до джаза и фолка. Проводятся тут и выставки ремёсел, фестивали хоровых песнопений, гастрономические фестивали и литературные чтения – словом, городок живёт невероятно насыщенной жизнью.

Отдельно стоит упомянуть о фестивале комедии под названием Kilkenny Cat Laughs. Помимо великолепных образцов средневековой архитектуры, историческую славу Килкенни составляют коты. По преданию, в средние века в разделенном на две части городе было два племени кошек – одно в ирландской половине, другое – в английской, и они постоянно дрались за право считаться самыми сильными с таким ожесточением, что в конце концов от них оставались одни лишь хвосты – что было проверено солдатами Кромвеля, которые забавлялись, связывая местных котов хвостами и заставляя их драться. И, естественно, кошки из ирландской части города вечно брали верх – во всяком случае, так приятнее думать ирландцам. С тех пор в английском языке выражение Kilkenny cats означает смертельных врагов – т.е. тут мы видим перенос людской неприязни по национальному признаку в кошачьи угодья. А выражение fight like Kilkenny cats – соответственно «драться не на жизнь, а на смерть». Улыбки же этих котов, что упомянуты в названии фестиваля, подчёркивая его комедийную направленность, явно намекают на знаменитых английских котов из Чешира, увековеченных Л.Кэрролом, что создаёт очередной из столь любимых в Ирландии каламбуров, подчас довольно сложных и многослойных.Read more... )
***
Обратная дорога в Дублин в рамках однодневного тура в Килкенни пролегает через горы Уиклоу на юго-востоке Ирландии, что в 1991-м году получили статус национального парка страны, где местные – чаще всего дублинцы – проводят выходные дни за рыбалкой, сплавом по рекам и озёрам или просто пешими прогулками. Пожалуй, лучшего места, чтобы проститься с природой Ирландии, и не придумаешь.

Знаменитые вересковые пустоши – своеобразная визитная карточка ирландских ландшафтов. В период цветения вереска все эти долины приобретают какой-то психоделический оттенок, что отчётливо видно, например, в чрезвычайно любимой в Ирландии кинокартине P.S. I love you, снятой на натуре.  

В горах Уиклоу, а точнее, в местечке под названием Глендалоу (т.е. «долина двух озёр») природные красоты элегантно сочетаются с рукотворными – я имею в виду монастырь, основанный ещё в VI веке святым Кевином.

Read more... )
Дремучие леса и чистейшие озёра, постройки полуторатысячелетней давности и живописные водопады, места как для пикников, так и для уединения… Этот национальный парк просто обязывает к длительному погружению. Конечно, однодневная экскурсия, охватывающая Килкенни и Уиклоу, по-своему удобна, ведь вечером ты уже оказываешься в Дублине со всей его цивилизацией, однако безумно жаль было покидать эти места, на которые в рамках такой экскурсии отводится всего два с половиной часа – при масштабах территории это просто ничто. Вид на горы Уиклоу с т.н. Верхнего озера (на фото внизу) – один из самых завораживающих, что я встечал в своей жизни, но времени, чтобы им насладиться, у меня было ровно 5 минут – после этого бегом нужно было преодолеть несколько километров по парку обратно, дабы не опоздать на последний автобус. Хотя, быть может, недосказанность это не самое плохое ощущение при расставании, оставляющее запал и надежду на будущие встречи.
kapetan_zorbas: (Default)
(эта серия путевых заметок не имеет никакого отношения ни к Казандзакису, ни к эллинистике в целом; автор здесь признаётся в любви к тому месту, которое мечтал посетить практически всю свою жизнь и потому не удержался от пространных зарисовок своей осуществившейся мечты)

День 12: Коннемара, Кайлмор

К двенадцатому дню, исколесив к этому моменту более половины страны, я было задался вопросом: неужели осталось ещё что-то, что может перекрыть впечатления от уже увиденного, от того же Мохера? Оказалось, может. 

Этот умопомрачительный вид относится к аббатству Кайлмор, расположенному в Коннемаре, чуть севернее Клифдена, о котором речь шла в предыдущем посте. В отличие от большинства других ирландских достопримечательностей, история этих построек не столь обширна. Во времена кромвелевского нашествия бытовала поговорка «в ад или в Коннемару» - т.е. человеку, попавшему под английские репрессии, предлагался выбор между смертью и ссылкой в чрезвычайно непривлекательный тогда край. Всё изменилось в XIX веке.

История аббатства Кайлмор связана с Митчеллом Генри, врачом, промышленным магнатом, политиком и отчасти учёным. Особняк, ныне отданный монахиням бенедектинского ордена, он построил для своей жены, которая, оказавшись впервые в Коннемаре, немедленно влюбилась в этот меланхолически-живописный край.

Read more... )
Впрочем, ботанических садов по миру в избытке, а вот атмосфера Коннемары поистине уникальна, именно ею в первую очередь и хочется наслаждаться в аббатстве Кайлмор. А стоящий на берегу печального озера замок лишь добавляет ощущения каких-то сказочных мифических декораций.


День 13: Литературный Дублин

Несмотря на неофициальный статус IT-столицы Европы (в связи с обилием головных офисов крупных корпораций, что перебрались сюда благодаря более привлекательным экономическим условиям), большая часть Дублина остаётся георгианской и, соответственно, просто пропитанной атмосферой старины. 

(типичный образец георгианской архитектуры с разноцветными дверьми, что являются одним из символов города)

Культурное наследие Дублина самими ирландцами тщательно лелеется: город предлагает туристам всевозможные варианты погружения в своё славное прошлое - от так называемых «викинг-туров», когда весело катаешься по улицам с рогатым шлемом на голове, а под конец прогулки, которая заканчивается на воде, такая машина превращается в элегантную лодку…

…до самых разнообразных паб-кроулов, т.е. группового похода по пабам, объединённого некоей общей темой, чаще всего музыкальной. Лично мне, поскольку за две недели пребывания в Ирландии местный фолк уже успел приесться, наиболее интересным показалась идея совместить распитие вкуснейшего ирландского пива с литературой. В итоге мы с женой записались на литературный паб-кроул и не прогадали – это оказалось познавательно и забавно.

Read more... )

Вечерело… Пора было уже прикоснуться к ирландскому искусству в каком-то более ироничном ключе, что весьма свойственно местным – ирландская литература последнего столетия часто невероятно эксцентрична. Путь к месту встречи пролегал по набережной, мимо одной из визитных карточек города, мосту Хаф-пенни, названному так по тарифу, какой некогда взимался за проход по нему.

Литературные «аттракционы» в Дублине не исчерпываются паб-кроулами. Есть маршрут, посвящённый циклу рассказов Джойса «Дублинцы», когда актёры, а то и сама публика, наряжаются под старину.

Всего за 10 евро можно попасть на выступление одного актёра, менее чем за полтора часа бегло и в лицах рассказывающего «Улисса».

Мы же с женой решили выбрать паб-кроул, охватывающий не только творчество Джойса. Суть его такова: зрители собираются в одном из пабов и потягивают «Гиннесс», а два профессиональных актёра травят байки про самых известных ирландских писателей, время от времени декламируя фрагменты их произведений. На каждый паб отпускается где-то полчаса, после чего компания перемещается в следующий – тоже так или иначе связанный с национальной литературой. Наш паб-кроул начался вот так:

Между столиками вдруг выросли двое и давай браниться. Вскоре выяснилось, что они и рады бы отсюда уйти, да не могут, ведь они ждут Годо. Read more... )

Далее пришла пора отдать дань уважения учившемуся здесь Оскару Уайльду. Поскольку сама атмосфера паб-кроула настраивала на несерьёзный лад, рассказ о Уайльде вёлся актёрами жеманными голосами, недвусмысленно подчёркивающими сексуальные предпочтения великого ирландца. Тут особенно удалась сценка, повествующая о турне писателя-эстета по американской глубинке с лекциями о европейском искусстве чуть ли не перед простыми ковбоями, которые по ходу лекции о Микеланджело интересуются, а где этот парень сейчас, и, получив ответ, что он вообще-то умер, нахмурившись, вопрошают: «И кто его завалил?»
 

В качестве обратной связи с аудиторией актёры предлагали викторину, каждый вопрос которой был связан с каким-либо малоизвестным фактом из жизни соответствующего писателя, и один из таких вопросов – в каком виде спорта Оскар Уайльд в молодости подавал очень большие надежды - выявил поразительное: то был не аристократический крикет или теннис, а бокс! Что не слишком-то вяжется с образом изнеженного гомосексуалиста.

(памятник Оскару Уайльду в Дублине; как и памятник Джойсу, этот превосходно показывает сущность писателя: в данном случае ироничного гедониста)

Read more... )
На третьем пабе и втором литре пива самое время было вспомнить про Брэндана Биэна, писателя, знакомого с Беккетом и Камю, журналиста, симпатизировавшего ИРА и отсидевшего за покушения на двух полицейских, и просто алкоголика, начавшего выпивать ещё в раннем детстве, за компанию со своей бабушкой. По свидетельству его биографа, как-то раз один прохожий на улице спросил бабушку Биэна, дескать, что это, миссис, ваш милый мальчик такой перекошенный? На что бабуля флегматично заметила: «Он не перекошенный, он пьяный».

Столь яркая жизнь завершилась в 41 год от цирроза печени. Незадолго до смерти на вопрос интервьюера сформулировать своё кредо Брэндан Биэн чистосердечно рубанул: «Я – пьяница с писательским зудом».

Финальной точкой этого замечательного похода стал паб Дэви Бирна (Davy Byrne’s Pub), в котором Джеймс Джойс был завсегдатаем и который по слухам вывел в качестве места действия 8-й главы «Улисса», посвящённой еде. Паб всячески это подчёркивает: на самом видном месте висит портрет художника не совсем в юности…

Под стать и остальное оформление: на стенах картины импрессионистов…

Над головой цветастые витражи…

Ни дать ни взять – ресторан дома литераторов.

Это была одна из самых интересных попоек в моей жизни, и мне очень жаль, что ни до чего подобного в России не додумались. Быть может в Питере какие-нибудь энтузиасты и промышляют чем-либо похожим, но в Москве ничего такого не припомню. А как было бы интересно: походы по кабакам, связанным с какими-нибудь писательскими или политическими байками! Правда, для аутентичности вместо пива пришлось бы наливать наш чуть более крепкий национальный напиток, и до финальной точки тогда некоторые могли бы и не дойти… Ниже представлен ролик от самих актёров, кратко рекламирующий их программу.

kapetan_zorbas: (Default)
эта серия путевых заметок не имеет никакого отношения ни к Казандзакису, ни к эллинистике в целом; автор здесь признаётся в любви к тому месту, которое мечтал посетить практически всю свою жизнь и потому не удержался от пространных зарисовок своей осуществившейся мечты)

День 9: Голуэй

Начать этот пост я хотел фразой про бесподобную красоту западного побережья Ирландии, но потом вспомнил, что приблизительно такими же словами можно охарактеризовать и южное, и восточное, и северное. Пожалуй, Ирландия как никакая другая страна способна удивлять непрестанно – в Килларни мне казалось, что я нашёл свой ирландский рай и дальше впечатления будут уже не такими сильными. Но ты продолжаешь путешествовать по стране, перед тобой открываются новые красоты, монастыри, дольмены… Ты вроде бы спокоен, поскольку эти зрелища уже не являются для тебя чем-то совсем необычным, как вдруг какой-то штришок - например, очередной дольмен, монастырь или замок, но в совершенно другом, уникальном сочетании с местными ландшафтами – снова заставляет замирать твоё сердце в благоговении; Ирландии удавалось глубоко будоражить мои чувства на протяжении каждого дня моего пребывания там, поэтому превосходные эпитеты, которыми я здесь удостаиваю западное побережье, ничуть не умаляют магию любого другого места Изумрудного острова.
Read more... )
После казни короля Англии Карла I 3-го января 1649 года армия Кромвеля отправилась в Ирландию, чтобы утвердить здесь свою власть. Возглавляемые одним из самых преданных сподвижников и доверенных лиц Кромвеля, полковником Питером Стабберсом, войска осадили Голуэй, и после капитуляции города в апреле 1653 года Стабберс стал здесь военным губернатором, и когда мэр Голуэя (как мы помним, из клана Линчей) попытался возразить против бесчинств, творимых англичанами в отношении жителей Голуэя, то тут же был смещён со своей должности. Более того, Стабберс ещё и под шумок присвоил себе дом мэра, этот замечательный особняк Линчей, который впоследствии превратился в паб King’s Head. 

Но какое всё это имеет отношение к голове короля? Самое прямое!

За несколько лет до осады Голуэя, когда Ричард Брэндон, палач города Лондон, отказался производить казнь короля, эмиссары Кромвеля были отправлены в Ирландию, Шотландию и Уэльс в поисках добровольца. Так вот, впоследствии соседом Стабберса в Голуэе оказался некий Ричард Ганнинг, главный кандидат на роль палача, казнившего Карла I и получившего в награду заднюю пристройку к замку Линчей – эдакую «цену королевской крови».  По слухам, Ганнинг часто хвастался в местных тавернах, что «его рука помнит крепость мышц шеи английского короля», но скорее всего тем человеком в маске, умело владеющим топором, на самом деле был… Стабберс. Сегодня ирландские историки прямо связывают Стабберса с казнью Карла I. После реставрации монархии в 1660-м году Карл II особым указом помиловал тех, кто восстал против его отца, тем не менее, он отдельно оговорил, что к Стабберсу это помилование не относится, и это, а также последующее исчезновение (!!!) Стабберса чрезвычайно красноречиво. Совсем недавно историками были найдены подтверждения этой версии, в частности, письмо, написанное Карлом II, в котором король называет Стабберса палачом, содействовавшим «гнусному убийству нашего царственного отца». В свете всего этого лично я склонен полагать, что Стабберс нашёл свою смерть в море от руки графа де Ла Фер… Да-да, тысяча чертей, Дюма не на пустом месте возводил сюжеты своих романов!

(интерьеры паба King’s Head, чья история помнит как местных мэров, так и легендарных палачей)

Read more... )

Хватает на Инишире и старинных построек: готический замок, церкви… Мне никогда не понять, почему такие вот пейзажи никогда не интересовали самых известных европейских живописцев или американских кинорежиссёров.

Всему хорошему всегда приходит конец, и мы попрощались с нашим возничим. Он укатил обратно к причалу за новой порцией пассажиров…

…а мы отправились на местный пляж.

Со стороны это может показаться рекламой «Баунти»: чистейшие воды, песчаный берег, ярко-зелёные водоросли… Но на деле это очень суровый баунти, лично меня хватило только на то, чтобы омочить ноги: ощущение было такое, будто опустил их в колодец. Неудивительно, что даже рыбаки тут далеко не все умеют плавать и совсем не жаждут этому научиться: в самом деле, в случае чего долго в этих водах не протянешь даже летом.
Read more... )
Честно говоря, когда речь заходит об описании Мохера, у меня опускаются руки – я в самом деле не знаю, способно ли слово, фото или видео адекватно передать магию этого природного феномена. Опять-таки, тут всё в непрестанном движении, статика отсутствует в принципе: шумит море, свистит ветер, сам воздух будто ходит ходуном (из-за висящей в нём водной взвеси). Когда стоишь на самом краю обрыва, то ощущение такое, будто ты поднялся на само небо – настолько высокими кажутся эти утёсы, обращённые к бескрайнему океану, а усиливают этот эффект птицы, что летают под тобой, гнездясь в расселинах внизу. Поразительная природная мощь длиной 8 километров и максимальной высотой чуть более 200 метров.  

По статистике эти утёсы – самое посещаемое в Ирландии место. Состоят они преимущественно из тёмного песчаника, поэтому упомянутая мной динамика касается и самой структуры Мохера: она непостоянная, а небольшие обвалы тут – обычное дело, потому повсюду стоят указатели уровней, за которые небезопасно заходить. Впрочем, некоторым именно это и нужно: ко всему прочему это ещё и излюбленное место самоубийц. Для этой публики здесь повсюду указаны телефоны психологической помощи.

На самой высокой точке утёсов ещё в 1835-м году была построена смотровая каменная башня, с её вершины панорама окрестностей охватывается максимально возможным образом.

Тем, кто решит отправиться к этому чуду, я настоятельно рекомендую поселиться на пару дней как можно ближе к утёсам, да хоть в той же деревушке Дулин. Те совокупные два часа, что я провёл, наслаждаясь Мохером с воды и с суши, - ничтожно малый срок. В тот момент мне вспомнился цикл картин Клоде Моне «Руанский собор», в котором художник запечатлел различные виды одного и того же собора в зависимости от времени дня, года и освещения. Вечно подвижный Мохер требует такого же подхода.

Ну, и касательно упоминаний в массовой культуре. В Ирландии все рекламные объявления связывают эти утёсы с одной из серий «Гарри Поттера», причём акцент в таких объявлениях делается именно на «Гарри Поттере» (и какие-то утёсы), хоть по мне так должно быть наоборот: грозный Мохер и очередной «Гарри Поттер». 

С утёсов Мохер сделана и вот эта минималистическая фотография знаменитого Антона Корбайна, ставшая обложкой альбома U2 с красноречивым названием No Line on the Horizon.


Read more... )

kapetan_zorbas: (Default)
Read more... )
Главная достопримечательность этих мест вовсе не сам городок Килларни – очень уютный, но кроме ресторанов и пабов не предлагающий посетителям практически ничего. Зато сразу же за городской чертой начинается одноимённый и главный в Ирландии национальный парк площадью свыше 100 кв.км. На территории этого парка располагается цепочка озёр, горные хребты, дремучие леса, старинные памятники архитектуры, величественный водопад, тут водятся олени, барсуки, зайцы, уйма водоплавающих птиц… Вот такая идиллия начинается практически сразу же за официальным входом:  

Катишь себе на велосипеде мимо мирно пасущихся овец и коров, время от времени тебя обгоняет прогулочная конная коляска. Решаешь свернуть вглубь леса, просто так, наугад, и вдруг натыкаешься на руины старинного аббатства.

Это аббатство Макросс, некогда мужской францисканский монастырь, основанный в 1448 году. Место это неоднократно подвергалось опустошению, самое жестокое из которых было обусловлено нашествием войск Кромвеля.

Аббатство, тем не менее, неплохо сохранилось. Любой желающий может забраться на вершину его башни или побродить по стенам - никаких отдельных ограждений или заборов в парке нет, а обширная его территория располагает к тому, что даже в разгар туристического сезона тут всегда можно найти уединение. Самое же поразительное посетителя аббатства ждёт во внутреннем дворе.

Ты словно попал в древний миф, где всаженный местным божеством в дерево меч дожидается прихода достойнейшего воина. Ствол этого волшебного дерева будто закручен спиралью, изогнутые ветви тянутся ввысь, в небеса; цветовая гамма – серые, с поседевшим мхом стены и багровая земля – усиливают ощущение таинственности. И если бы сюда, в поисках Святого Грааля, явились рыцари, да сам король Артур или волшебник Мерлин, ты, кажется, не слишком удивился бы. Сложней поверить, что такие места могут ещё где-то реально существовать.Read more... )

Ещё один популярнейший прогулочный маршрут в Килларни это перевал Данлоу, проходящий промеж гор Макгилликаддис-Рикс и Пёрпл-Маунтин. Длина самого перевала составляет 11 километров – с учётом путешествия от самого Килларни до лодочной станции озера Аппер-лейк получается около 20 километров.

Перевал этот извилист и очень узок для автомобилей, потому популярные средства передвижения тут – велосипеды и конные повозки, которыми правят потомственные кучеры из числа местных жителей. Те, кто собираются преодолевать этот перевал на велосипеде или на своих двоих, должны держать в уме, что подъёмы порой предстоят весьма и весьма крутые.

Но физические усилия в избытке вознаграждаются.

Маршрут пролегает мимо 5 небольших и очаровательных горных озёр.

Отличительная черта всех природных достопримечательностей ирландской глубинки это поразительная безлюдность – но вовсе не из-за того, что тут никого нет. Напротив, наплыв туристов в Килларни весьма высок, в чём убеждаешься вечером на переполненных городских улочках, но по пригородам и бескрайним заповедникам он как бы «размазывается»  таким образом, что уединения хватает на всех. При том, что и перевал, и национальный парк, да и вообще весь этот полуостров – место отдыха чуть ли не для всей страны.

Read more... )

По полуострову Айверах (он же полуостров Керри) проходит  один из самых известных туристических маршрутов в Ирландии - кольцо Керри, привлекающее туристов уже не одно столетие своей естественной красотой. Длина этого маршрута составляет 180 километров, и преодолевать его предлагается как на автомобиле, так и на велосипеде.

Read more... )
Крупнейший из двух Скеллигских островов – Скеллиг-Майкл, т.е. «скала архангела Михаила»,  расположенный в 15 километрах отсюда. На этом крутом острове-утёсе в конце VI в. н. э. был построен монастырь, благодаря своей труднодоступности прекрасно сохранившийся до наших дней. То была самая западная точка, куда мог в поисках Бога добраться тогдашний человек. Монастырь объявлен в 1996 г. памятником Всемирного наследия ЮНЕСКО, но ныне по всей Ирландии он связывается с последней частью «Звёздных войн» - именно тут поселился постаревший Люк Скайуокер. Финальная сцена «Пробуждения Силы» снята, кажется, вообще без всяких спецэффектов – именно так этот остров и выглядит, именно в таких цветах и именно с такими каменными кельями в виде пчелиных ульев.

Излишне упоминать о том, что вся сувенирная продукция на острове Валентия и рядом выполнена в стилистике «Звездных войн».

Хотя, как я уже упоминал, Ирландия представляет собой один большой национальный парк, однако кольцо Керри выделяется даже на этом фоне. Потому неслучайно, что в этих краях регулярно селятся самые известные люди планеты. В частности, в приморском городке Уотервилль, следующей точке нашего маршрута, на протяжении многих лет проводил свой отдых Чарли Чаплин. Парусный спорт, шикарные поля для гольфа, верховая езда… Богачи тут явно чувствуют себя в своей тарелке. Но, повторюсь, нигде вы не увидите никакой сегрегации – все эти красоты практически никак не огорожены, и насладиться ими можно и в относительно бюджетном формате: большинство туристов здесь путешествуют на велосипедах, останавливаясь на ночь в многочисленных мотелях.

Read more... )

Обратим внимание на выпуклость ландшафта в долине: когда на неё смотришь сверху,  зрелище безумно завораживает.

Это сложно передать словами и двухмерной фотографией, но просто поверьте: в условиях, когда океан, небо и туман сливаются в единую подвижную субстанцию, ты ощущаешь себя словно внутри сферы, не понимая, где тут верх, где низ, а кривизна пространства лишает всякой способности судить о масштабах и расстояниях. На ум тут же приходит Толкиен и прочее фэнтези; никогда прежде мне не доводилось видеть, чтобы граница между реальным и воображаемым была такой зыбкой. Воистину кольцо Керри – край неиссякаемых чудес.
kapetan_zorbas: (Default)
(эта серия путевых заметок не имеет никакого отношения ни к Казандзакису, ни к эллинистике в целом; автор здесь признаётся в любви к тому месту, которое мечтал посетить практически всю свою жизнь и потому не удержался от пространных зарисовок своей осуществившейся мечты)

В городе Корк исключительно выгодно брать однодневные туры по местным достопримечательностям, поскольку поток туристов здесь не так высок, как в Дублине или Голуэйе, и формат тура подразумевает разъезды не на здоровенном автобусе, а в минивэне человек на шесть. Особенностями любого тура в стране является чрезвычайно строгий хронометраж: раннее начало и окончание обязательно не позднее 18:00, т.е. если народ в каком-то месте чуток задержался, то на следующий объект времени будет меньше, поскольку после шести вечера тут никто работать не станет – я так и не понял почему: то ли из-за нежелания пропустить начало очередной попойки в пабе, то ли из-за какой-то статьи в местном трудовом кодексе, то ли из-за всего этого вместе взятого. В частности, по завершении насыщенной экскурсии – естественно, в районе 17:58 – наш гид на прощание, дабы помочь нам получше усвоить полученную за день обильную информацию, дал еще один ценный совет:
- …а вам сейчас прямо. В смысле, прямо в паб.
Read more... )
Мегалиты Дромбег
Способность Ирландии удивлять свои видами поистине неисчерпаема. Казалось бы, после почти медитативного погружения в атмосферу средневекового аббатства у тебя больше не остаётся сил чему-то так же сильно поражаться. Но тут тебя привозят к мегалитам Дромбег, и ты снова не находишь слов выразить свой восторг.
Дорога к этому популярнейшему национальному памятнику ведёт через рощу чрезвычайно распространённого в Ирландии кустарника – красной фуксии. Густой туман, обусловленный  близостью океана – вернее, даже не туман, стоящая в воздухе водная взвесь – создаёт атмосферу нереальности, какого-то сна, поскольку очертания предметов полностью размыты. Ощущения сказочности добавляют такие вот идиллические пастбища. 

Мегалиты Дромбег (также известные как «Алтарь друидов») были раскопаны в 1958-м году. Они представляют собой каменный круг диаметром чуть более 9 метров из сохранившихся 13-ти (первоначально – 17-ти) камней высотой под два метра, выравненных в направлении заходящего солнца во время зимнего солнцестояния – священного для доисторического народа момента, что наглядно демонстрирует и Ньюгрейндж. Возраст этих двух доисторических памятников, кстати, практически одинаковый – свыше 5 тысяч лет.

В ходе раскопок здесь были обнаружены древние захоронения, остатки посуды и руины двух округлых каменных хижин.

Первоначально назначение этих руин объяснялось, естественно, культовыми целями – как это всегда бывает при недостатке информации. Со временем, правда, были предложены более достоверные гипотезы: в частности, эта выемка оказалась необходимым в хозяйстве резервуаром, в котором то ли кипятилась вода для приготовления пищи, то ли бродили алкогольные напитки.  

С доисторического холма открывается прекрасный вид – в духе полотен Ван Гога, только менее яркий и солнечный, но более спокойный и насыщенный зелёным. 

Меня удивляет, что крупные художники никогда не брались за зарисовки  ирландских видов. Их атмосферу не способна передать ни одна фотография, поскольку плотная, но при этом подвижная водно-туманная пелена придаёт этим пейзажам постоянную динамику, не передаваемую статикой фотографии. Возможно именно это и имел в виду Ван Гог, когда в отчаянии восклицал, что он хоть и упорно пытается воспроизвести какой-то природный цвет, полностью передать его невозможно, поскольку Природа – самый лучший художник. В Ирландии это понимаешь в полной мере.     
kapetan_zorbas: (Default)
(эта серия путевых заметок не имеет никакого отношения ни к Казандзакису, ни к эллинистике в целом; автор здесь признаётся в любви к тому месту, которое мечтал посетить практически всю свою жизнь и потому не удержался от пространных зарисовок своей осуществившейся мечты)

Путешествуя из Дублина (с востока страны) во второй по величине город Ирландии Корк (на юге) и проезжая графство Типперэри, любой турист просто обязан сделать остановку в городке под названием Кашел, ещё одном культовом для ирландцев месте.

Сам городок весьма скромен: на фото выше можно увидеть его главную площадь, а ниже – главную же улицу.

Тем не менее, место это своей историей уходит в глубину веков. Главная и единственная его достопримечательность – скала Кашел, ещё одна резиденция древних королей Ирландии, ставшая со временем одним из национальных религиозных центров. Вот так вот поистине убийственно выглядит замок, венчающий эту скалу.

Первое укрепление на этой возвышенности появилось в IV в. н. э., а в 450 году н. э. сюда прибыл святой  Патрик, крестивший местного короля. По легенде во время церемонии из рук святого Патрика выпал тяжёлый и заострённый в основании крест, который пронзил королю ногу, но последний сдержался и не издал ни звука, посчитав это необходимой частью церемонии.

Сохранившиеся по сей день и образующие вроде бы единый ансамбль постройки на скале Кашел на деле принадлежат к разным историческим периодам. Большинство сохранившихся зданий этого комплекса относятся к XII-XIII векам. Наиболее древнее сооружение это т.н. Круглая башня, высота: 28 метров, год постройки: приблизительно 1100 г.  

Немного позднее скала с тогдашним королевским замком была передана в собственность церкви, которая начала строительство кафедрального собора, завершившееся к 1234 году. С этого момента структура собора-замка остаётся неизменной.

Масштаб сооружения просто поражает. Поражает, но опять-таки не давит – практически все постройки в Ирландии, кажется, и не преследуют этой цели. Прогулка под этими сводами рождает ощущение некоего уюта, отсюда совершенно не хочется уходить, особенно когда замираешь перед древними артефактами - в благоговении перед упорством и чувством вкуса строителей тысячелетней давности.
Read more... )



Дорога из Кашела в Корк ведёт мимо ещё одного очаровательного местечка под названием Кэр (в русскоязычных источниках он иногда фигурирует как Кахир). Городок этот славен своим превосходно сохранившимся замком, датируемым 1142-м годом и ныне, как и Кашел, переданным в собственность государства и открытым для посещений туристами.

Атмосфера тут самая идиллическая: минимум автомобильного движения, одна-две улочки с двух-трёхэтажной старой застройкой, замок стоит на речушке, потому тут постоянно слышится журчание воды и клёкот водоплавающих птиц.
В ожидании автобуса до Корка мы зашли в местный паб, запомнившийся нам следующим диалогом:
- Здравствуйте. Мы бы хотели по бокалу вина. Какое у вас есть?
- Э... гм… У нас есть красное… И... белое.
Точь-в-точь как в известной английской эксцентрической комедии «Типа крутые легавые». Уже очень скоро мы поняли, что первая половина этого фильма – до начала детективной истории – на деле вовсе никакая не комедия, а самая настоящая документалка.
***

Шоссе М8, ведущее из Дублина в Корк, вообще проходит по чрезвычайно живописным местам. Сделать остановку тут хочется далеко не только в Кашеле и Кэре, но практически в каждом попадающимся на пути городке, поскольку понимаешь, что где бы ты ни остановился, тебя ждёт знакомство с чем-то невероятно древним. Вот, например, еще один городок на этом шоссе – Фермой, редко упоминаемый в стандартных путеводителях, но славный останками древнего аббатства, живописной рекой Блэкуотер, по которой тут устраиваются гребные регаты, и поэтическим фестивалем. Кроме того, тут проживает легендарная для Ирландии личность: Майкл Флэтли. О его рекордных достижениях в области ирландских танцев немало написано даже в русскоязычной Википедии, но, как говорится, лучше один раз увидеть…

Практически все танцы Ирландии лишены проявления какой-либо сексуальности, ведь их истоки – это боевые пляски воинов с целью напугать противника, что прекрасно и иллюстрирует вышеприведённый ролик.
***
 
После красот ирландской глубинки местные крупные портовые города и центры промышленности каких-то сильных эмоций не вызывают. Конечно, они прекрасно приспособлены для комфортной и приятной жизни, но от их вида дух не захватывает. Планируя поездку по Ирландии, следует держать в уме, что главные красоты страны расположены за городской чертой. После посещения Ньюгрейнджа, Кашела или Кэра промышленный Корк производит впечатление обычного уездного города N, хотя и в нем есть на что полюбоваться, ибо первые упоминания о нём относятся аж к VI веку.
(Корк, мост святого Патрика через северный рукав реки Ли)

Центр Корка выгляди весьма недурно, временами, благодаря двум каналам и куче мостов, напоминая голландские городки.
Некоторые кварталы построены прямо на воде, что придаёт им вид очередной Северной Венеции. Застройка, правда, типовая, без всякого «огонька».
Более всего запоминается главная улица города, также носящая имя святого Патрика, - в первую очередь, благодаря интересным фонарям, напоминающим то ли мачты, то ли носы кораблей.
Но подобных улиц в Корке совсем немного – город, преимущественно, индустриальный, отдельно известный своим очень крупным грузовым портом.

Несмотря на древнейшую историю Корка, основные культовые сооружения города – церковь святой Анны, собор святого Финбарра (на фото выше) и церковь Святой Троицы (на фото ниже) - построены относительно недавно, в XIX веке, но все - в неоготическом стиле, другого стиля в Ирландии, кажется, не приемлют. Внутренний интерьер каждой из них поражает своей лаконичностью и в то же время элегантностью.
Хотя Корк и известен различными мероприятиями мирового уровня – от международного джазового до кино-фестиваля – вечерний досуг местных, как и везде по стране, сводится к пабам. Поскольку Корк не является местом слишком уж активного притяжения туристов, то и упора на ирландский фолк и танцы тут по-минимуму – люди здесь предпочитают потягивать пивко под классику рока и блюза. В каждом питейном заведении играют весьма достойные кавер-бенды. На лучшем, на мой взгляд, пабе города под названием Gallaghers даже установлена вот такая табличка, свидетельствующая о том, что по стандартам самого Джеймса Джойса этот паб может считаться абсолютно аутентичным. 
Как я уже говорил, в последнее время в Ирландии отмечается возрождение локальных пивоварен, долгое время задавленных империей «Гиннесс». В частности, на рынке Корка и его окрестностей сегодня выделяется местная пивоварня Franciscan Well, при которой располагается очень большой beer garden и, по аналогии с «Гиннессом», музей. Пивоварня предлагает широкую линейку лагеров, элей и стаутов – все очень достойного качества.
В мае 2008-го года эта пивоварня была отмечена наградой журнала Food and Wine Magazine в категории «Лучшая ирландская мини-пивоварня». Так что если вдруг увидите где продукцию с этикеткой Franciscan Well, берите не раздумывая.

А вот путешественнику-гурману, да ещё и равнодушному к пиву, в Ирландии, пожалуй, делать нечего. Меню практически каждого кафе-ресторана (правда, рестораны высокой кухни я в расчёт не беру, но за исключением Дублина в Ирландии их и нет) весьма скудно, обычно не более десяти позиций: традиционное Irish stew (т.е. рагу из баранины или говядины), fish-n-chips (треска в панировке с картошкой-фри), стейки, ребра, куриное филе или крылышки, сэндвичи, пицца и всеми тут любимые бургеры. И два вида супов: chowder (густая похлёбка из рыбы или моллюсков) и овощной суп-пюре – последний во всех ресторанах почему-то именуется «суп дня», но ни разу за две с половиной недели в Ирландии другого «супа дня» нам отведать не довелось. Картошка-рыба-мясо – вот и весь традиционный рацион этих совершенно простых людей, помнящих о страшном Великом голоде. В этом плане крупные российские города, где в любой даже номинальной кофейне меню куда более разнообразно, выглядят предпочтительнее. Чем не повод для гордости? 
Рок-концерты проходят вот в таких вот уютных помещениях, часто создавая атмосферу некоего квартирника. Причём, что любопытно, дряхлые старцы сидят тут наравне с молодежью и не убегают в ужасе при звуках «Стоунз» или «Криденс». Правда, при случае не упускают возможность поделиться ценным жизненным опытом. Когда я протиснулся к барной стойке, чтобы заказать себе пинту лагера, один из таких дедов немедленно порекомендовал мне взять именно то, что он сейчас пил – густой стаут Murphy’s (тоже местный напиток, который в графстве Корк варят с 1856-го года). Я объяснил ему, что лагер мне более по душе, поскольку «Мёрфис» нахожу горьковатым.
- Ну, так то для настоящих мужчин, - хмыкнул дедуля, явно гордый своим алко-превосходством.
 
 
kapetan_zorbas: (Default)
(эта серия путевых заметок не имеет никакого отношения ни к Казандзакису, ни к эллинистике в целом; автор здесь признаётся в любви к тому месту, которое мечтал посетить практически всю свою жизнь и потому не удержался от пространных зарисовок своей осуществившейся мечты)

Мегалиты Ньюгрейндж являются одной из главных достопримечательностей Ирландии, своей историей уходя в немыслимую старину – возраст этого докельтского сооружения составляет не менее 5 тысяч лет, что делает его одной из древнейших сохранившихся построек в истории человечества, старше Стоунхенджа и египетских пирамид. Этот уголок Ирландии, расположенный километрах в сорока на северо-запад от Дублина, вообще наиболее чтим местными жителями, поскольку в 1690-м году в долине местной реки Бойн решалась судьба ирландской независимости, с неутешительным для ирландцев результатом. 

Обо всём этом и многом другом мы узнали от нашего экскурсовода, по совместительству преподавателя и ученика профессора О’Келли, главного специалиста по этому комплексу, осуществившего те исследования, что и дали известную нам ныне информацию по Ньюгрейнджу. Лекция была обширной, охватывая период от ирландского неолита до поражения Якова II в ходе битвы на реке Бойн. Но меня в тот момент, если честно, больше занимал вопрос невероятной информационной плотности этой лекции. С этой проблемой сталкивается любой устный переводчик и переводчик англоязычных фильмов-телепрограмм: как при дубляже ухитриться сжать исходную фразу раза так в два, не потеряв при этом, естественно, не только смысловой стержень, но и многочисленные нюансы? Те споры, что регулярно бурлят в Рунете касательно якобы «неправильных» переводов фильмов, что крутят в кинотеатрах (напомню, что все переводчики в этой сфере работают с монтажными листами, а вовсе не «снимают» речь на слух), часто обусловлены именно этим обстоятельством так называемой «укладки». Когда же речь заходит о научных лекциях, то внутренний переводчик во мне приходит в натуральное отчаяние, поскольку такие тексты и сами чрезвычайно плотны, так ещё и наговариваются носителями языка с такой быстротой, с которой у нас справляются, пожалуй, только мастера разговорного жанра. Будь я сейчас снова пятикурсником, моя дипломная работа была бы посвящена именно этому вопросу: ведущая роль англоговорящих стран в информационную эпоху, обусловленная возможностями английского языка в части уплотнения информационного потока, когда за единицу времени носителю этого языка удаётся передать и обработать несравненно большее количество информационных единиц. Безусловно, многие языки обладают таким резервом. Мне в своё время попалась на глаза статья, где автор-эллинист вполне убедительно показывал, что как древне-, так и новогреческий язык благодаря своей системе словообразования вполне мог бы стать международным, поскольку по структуре своей прекрасно приспособлен для довольно-таки лаконичного формирования неологизмов. Как, впрочем, и русский язык, доказавший это в 20-е годы прошлого века. Однако падежная система, спряжение глаголов и другие громоздкости (по сравнению с английским), несомненно делающие язык стилистически да и просто аудиально богаче, для скорости передачи информации оказываются весьма существенным барьером. Кроме того, что в той же Греции, что в России в языковой сфере очень сильны консервативные настроения, когда вопрос сохранения языковых норм является чуть ли не вопросом спасения национальной идентичности; в англоязычных странах такого рода тенденции выражены не столь сильно. Можно долго и бессмысленно спорить о том, стоит ли держаться за эту лингвистическую идентичность и так называемую красоту языка (абсолютно субъективную категорию), но то, что гибкость английского и его большая свобода от условностей позволяют быстрее и проще адаптироваться к постоянно меняющейся информационной среде, - несомненный факт. 

И ещё один момент: нигде прежде я не встречал такого количества лингвистических шуток. Порой складывалось впечатление, что главная юмористическая тема у местных это подтрунивание над произношением… нет, не иностранцев и даже не носителей языка из других стран, а жителей соседних графств! Что заставило меня задуматься о том, сколько нервов тратят мои соотечественники на абсолютно надуманную в информационную эпоху проблему произношения. Всем, например, памятна история с министром спорта В.Мутко и его спичем «от чистого сердца», ставшего интернет-мемом. Из всего моего продвинутого в плане английского языка окружения я был, пожалуй, единственным, кто над этим не глумился, хотя по роду занятий мне вроде бы положено. Меня же скорее раздражала надменность критикующих – как раз из-за такого характерного для России снобизма, укоренившегося, скорее всего, благодаря некогда привилегированному статусу тех, кто мог стажироваться за рубежом и общаться с носителями, многие студенты до сих пор страдают от языкового барьера. Над Мутко весело смеялся и один из моих учеников, который – вволю отсмеявшись – потом сам же боялся открыть рот, чтобы не совершить какую-нибудь ошибку. Но если вы не лингвист и не переводчик, то ваша задача при общении на иностранном языке – это всего лишь адекватная передача информации, и Мутко, хоть и коряво, но донес её – причем донес до аудитории, в составе которой имелись и арабы с индийцами, от произношения которых и мне временами становится не по себе. Поясню свежим примером: вот послематчевое интервью Жозе Моуринью, нового главного тренера «Манчестер Юнайтед». Эту иллюстрацию я выбрал не потому, что являюсь горячим поклонником «красных дьяволов», но потому что Жозе прежде, чем стать успешнейшим тренером, работал в Португалии устным переводчиком (!) при английском тренере. 
К Ньюгрейнджу мы подъехали ранним утром. Стояла необычайная тишина: в округе совсем мало дорог, которые вдобавок не слишком широки; до самого горизонта бесконечные поля, занятые бесконечными же овцами и коровами, коих в этой стране точно больше чем людей. По свежепостриженной траве с вкраплением кольца древних мегалитов гулял лёгкий ветерок, традиционно неся с собой водную взвесь.  
Умиротворение в сочетании с трепетом перед встречей с немыслимой древностью.
Низкий вход в могильник. Что означают выдолбленные на этих камнях орнаменты, не знает никто. Предположительно символизируют цикл жизни. Данное предположение связано с тем, что в период зимнего солнцестояния солнечный луч, проникая сквозь этот узкий проход, прямой стрелой пробивается к самому сердцу комплекса, что с помощью электричества демонстрируется потрясённым туристам в остальные дни. Т.е. замысел постройки еще и астрономический.   
И рядом же бесконечные пастбища. 
Ирландия издавна славится своим экологически чистым сельским хозяйством, потому неудивительно, что в промежутке между посещением двух памятников своей славной истории местные предлагают туристам отобедать на самой обыкновенной ферме. 
Животные - что на фермах, что на окрестных пастбищах - выглядят весьма упитанно. 
Вообще, климат здесь хоть и не способствует пляжному туризму, но зато невероятно благодатен для растительности и, соответственно, животноводства. Никаких экстремальных колебаний температуры: летом она редко поднимается выше +20, а зимой редко же опускается ниже +5. Т.е. в стране круглый год температура стоит в относительно узком и тёплом диапазоне с обилием осадков. Неудивительно, что неофициальное название Ирландии – Изумрудный остров.
***
От Ньюгрейнджа рукой подать до холма Тара, в древности столицы Ирландии и места коронации Верховных королей. Сегодня же от всего этого осталось лишь несколько окружённых земляными валами площадок.
С холма Тара открывается прекрасный обзор на долину реки Бойн, где тут и там можно разглядеть старинные замки и особняки.
Один из них – Слейн-касл, отдельно знаменитый концертами, регулярно проводимыми на его территории. В разные годы тут кто только не выступал: от «Роллинг Стоунз» до Мадонны. Площадка для выступлений и в самом деле замечательная: масса пространства и потрясающие виды. Самым удачным же, на мой взгляд, концертом здесь является выступление U2 1-го сентября 2001-го года.

О группе U2 разговор особый. С одной стороны, на их концерты в Ирландии невозможно попасть, билеты на них разлетаются за считанные часы, а народ съезжается со всего света – как же, посмотреть на любимую группу в месте её зарождения (в замке Слейн был также записан очень важный для мирового становления группы альбом 1984-го года Unforgettable Fire). С другой, поразительно, как сами ирландцы в массе своей равнодушны к одному из самых известных мировых явлений, когда-либо возникавших в их стране. За те несколько дней, что я провёл в Дублине, мне ни разу не попадалась на глаза футболка с принтом этой группы, ничего с такого рода атрибутикой не продавалось в крупных магазинах, ни разу не услышал я, чтобы их песни звучали в местных пабах, а одна кабацкая группа в Корке, отлично игравшая песни «Роллингов» (очень, кстати, тут любимых), на моё предложение – после того, как я разговорился с ребятами на правах старого фаната великих дедов, громко подпевавшего каждой услышанной песне – сыграть уже наконец что-нибудь из U2, удивлённо переглянулись и признались, что они не умеют играть ни одну из песен последних. Причём понятно, что дело тут было не в какой-то дикой сложности музыкального материала – песни U2 весьма просты, что признают сами их авторы – просто местным, похоже, даже в голову не приходило разучивать эти песни для своих выступлений. Удивлённый этим игнорированием, я в итоге не удержался и вывалил одному из наших гидов, молодому и вполне себе продвинутому уроженцу графства Керри, своё недоумение по этому поводу. 

- Знаешь, в чём отличие между Богом и Боно? – спросил меня он. – Как поговариваем мы, ирландцы, разница в том, что Бог не считает себя Боно. 
- То есть всё дело в личности фронтмена? Но ведь U2 – самый популярный массовый продукт, что когда-либо выходил из этих мест, за исключением разве что «Гиннесса». Если бы у нас в России была такая группа, которая 30 лет покоряла вершины хит-парадов по всему миру, а её лидер бы ручкался с президентами всех стран мира и даже с Римским Папой, то изображение этого коллектива наверняка красовалось бы на каждой второй чашке или футболке в Москве. Это были бы герои на все времена.
- Они отличные ребята, спору нет. Но почему они поют про африканских детей? Почему не про ирландских?

Вот оно! Похоже, всё дело в том, что U2, став международным феноменом и утеряв со временем свою «ирландскость» в обмен на космополитичность, перестала так уж сильно интересовать своих соотечественников, этих истовых националистов. Чем-то похоже на ситуацию с теми русскими и советскими литераторами (например, с Набоковым, Солженицыным или Бродским), что получили мировое признание заграницей, предварительно эмигрировав туда, но не ставших в итоге безоговорочными авторитетами для бывших своих соотечественников, которых иностранное признание скорее настораживает. 

Меня же лично всегда удивляла подобная национальная зашоренность. Не понимаю, как можно равнодушным взглядом смотреть (а точнее, равнодушным ухом слушать) столь удачный концерт, как уже упоминавшееся  выше выступление U2 в Слейн-касле. Учитывая, что за несколько дней до этого Боно похоронил отца, в самой атмосфере концерта чувствуется некая исповедальность, повышенная эмоциональность, особенно пронзительная при исполнении, на мой взгляд, лучшей песни из тех, что были написаны в 80-е, полной какой-то необыкновенной воздушности и полёта… как по просторам ирландской глубинки, так и по местным улицам, с названиями или безымянным.  
Холм Тары также полнится различными каменными изваяниями. Вот одно из них, так называемый «камень Фаль»:

Фаль не имеет никакого отношения к фаллосу – это слово восходит то ли к «изобилию», то ли к «знанию» на ирландском языке. Тем не менее, наш учёный гид всё равно пытался списать форму этого камня на культ плодородия, но честно говоря столь фрейдистский подход к памятникам древности лично у меня не вызывает большого доверия. В самом деле, не знай мы христианского отношения к половому вопросу (допустим, не осталось у нас никаких литературных источников), не начали бы мы строить аналогичные фаллические теории касательно рвущихся в небо шпилей соборов или их полукруглых куполов? 

Местная и типичная для Ирландии церквушка: открытый погост, аскетичное оформление интерьеров, балочный потолок и красочные витражи, расписанные только с внутренней стороны. 
По легенде здесь в 432 году проповедовал святой Патрик. А эта статуя вроде как стоит на месте камня, на котором происходила коронация Верховных королей.

В целом же, Тара, будучи священным для каждого ирландца местом, на иностранца глубокого впечатления не производит.
***
Вернувшись вечером в Дублин, мы решили разведать новый район, примыкающий к Большому каналу. Некогда это была сугубо индустриально-портовая зона, нынче же в связи тем, что крупнейшие мировые IT-корпорации разместили в Дублине свои штаб-квартиры, эта часть города отличается застройкой в стиле хайтек. Я не большой любитель зданий из стекла и бетона, но уж если они неизбежны, то пускай хоть воплощают в себе те моменты, которые не под силу камню. Ниже одно из моих любимых такого рода зданий - дублинский конференц-центр, напоминающий наклонённую бочку. 

 
 

kapetan_zorbas: (Default)
(эта серия путевых заметок не имеет никакого отношения ни к Казандзакису, ни к эллинистике в целом; автор здесь признаётся в любви к тому месту, которое мечтал посетить практически всю свою жизнь и потому не удержался от пространных зарисовок своей осуществившейся мечты)

Первое, на что обращаешь внимание в Дублине, это необыкновенный, чрезвычайно своеобразный воздух. Всегда в своих путешествиях я именно так начинал знакомство с новым городом – глубоким вдохом сразу по выходу из аэропорта. Далеко не все города обладают для меня такой «меткой»: горячий, полный аромата раскалённых древесных смол и хвои и так любимой в Греции приправы орегано, воздух Афин сразу настраивает на соответствующие впечатления, вытаскивая из глубин памяти сопутствующие образы. Полон обещаний воздух на взлетно-посадочной полосе Зальцбурга, неся альпийскую свежесть с близлежащих гор. Первый глоток сурового холодного воздуха Стокгольма рассказал мне поболее многих путеводителей, тогда как абсолютно стерильный, безвкусный воздух Мюнхена в определенном смысле помешал отыскать очарование и характерный стержень этого города. Дублин же врезался в память сразу: чистейший благодаря буйству растительности и очень влажный воздух, часто превращающийся в пелену из мельчайших брызг… И непрестанно гудящий клёкотом чаек. Удивительно, но такого птичьего буйства я прежде не встречал ни в одном приморском городе – чаек в Дублине, кажется, не меньше, чем людей, и живут они в здесь отнюдь не на птичьих правах: непринуждённо расхаживают по тротуарам, моментально присаживаются на освободившиеся столики летних кафе, им уступают дорогу водители и пешеходы, а по ночам от их бесед бывает сложновато заснуть.

Дублин моментально располагает к себе, он подобен старому знакомому – ты вроде бы в городе впервые, но абсолютно не чувствуешь здесь себя чужаком, ведь характерная георгианская архитектура и огороженные металлическими оградами цоколи так хорошо знакомы по тысячам английских фильмов. Все эти укоренившиеся поп-образы и клише, как то ирландский фолк, изображение клевера и арфы, «Джеймсон» и «Гиннесс», Джеймс Джойс, Сэмуэль Беккетт, лавиной обрушиваются на тебя с самого первого дня. Мост имени Беккетта – такой же авангардный, как и творчество этого Нобелевского лауреата –  встречает путешественника на въезде в город из аэропорта.

Ну и знаменитый шпиль, памятник свету. На первый взгляд он кажется инородным телом на главной улице Дублина, О‘Коннелл-стрит, но уже через несколько дней к нему не просто привыкаешь, а даже проникаешься некоей симпатией – такое же впечатление произвёл на меня считающийся уродливым центр Помпиду в Париже, абсолютно вроде бы не вписывающийся в османовскую застройку французской столицы, но уже очень скоро, пресытившись несколько однообразным великолепием этой застройки, начинаешь ценить это странное инородное тело, как бы разбавляющее собой классическое единообразие и посему позволяющее лучше оценить отдельные элементы, которые в противном случае просто наслаивались бы один на другой.

Грозное серое небо и постоянные осадки (за первый день пребывания я 8 раз угодил под дождь, довольно скоро бросив подобные подсчёты, бессмысленные в этой стране) вовсе не вгоняют в меланхолию, поскольку город в связи со своей преимущественно малоэтажной застройкой нисколько не давит и не производит впечатление муравейника, а атмосфера в Дублине весьма располагает к весёлому времяпрепровождению, ибо город очень музыкален: на каждом углу в центре сидит какой-нибудь гитарист, достойно играющий прекрасные блюзы, из многочисленных туристических центров гремит фолк, а из каждого паба - рок-н-ролл. Правда веселье это длится строго по расписанию: после 24:00 в будний день усталому путешественнику, только что прибывшему в город, практически негде нормально поесть и совершенно немыслимо что-либо выпить, поскольку алкоголь тут наливают только в пабах, а после полуночи практически все они работают только на выход, потому, к моему невероятному удивлению, знакомство с местным пивом пришлось отложить до следующего дня.   

Несмотря на то, что история Дублина насчитывает более тысячи лет, ныне это, в первую очередь, город Джеймса Джойса. Разумеется, местные жители слишком горды, чтобы считать, что с точки зрения мировой культуры самое главное событие жизни их города случилось относительно недавно, да и то – благодаря писателю-эмигранту. К слову, Джойс, гордившийся тем, что если вдруг Дублин исчезнет с лица земли, то полностью восстановить город можно будет по «Улиссу», писал те главы своего знаменитого романа, что посвящены именно городским зарисовкам, сугубо по картам и собственной памяти – из Триеста и Парижа. Схожая участь постигла и ученика Джойса, ходившего некоторое время в помощниках великого ирландца, - Сэмюэля Беккета, так же большую часть жизни прожившего заграницей, и вдобавок написавшего свои самые знаменитые работы на чужом для себя языке. Тем не менее, в честь обоих классиков в Дублине нынче названы мосты через прославленную Джойсом Лиффи… Очень скромную речушку, надо сказать. Так вот, о Джойсе, кроме одноимённого моста, по городу масса напоминаний: практически весь маршрут Леопольда Блума отмечен на зданиях Дублина соответствующими мемориальными досками, ну и очень удачный памятник писателю в начале Тэлбот-стрит, на пересечении с местной Тверской, то бишь О’Коннелл-стрит. Удачный в том, что прекрасно передаёт суть писателя и его кредо: отчасти позёр, истинный горожанин и в чём-то, как сказали бы ныне, хипстер как бы снисходительно, но при этом очень естественно взирает на вдохновившие его улочки.

Read more... )
 

Profile

kapetan_zorbas: (Default)
kapetan_zorbas

August 2017

M T W T F S S
 123456
7891011 1213
14151617181920
21222324252627
282930 31   

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 20th, 2017 00:25
Powered by Dreamwidth Studios