kapetan_zorbas: (Default)
эта серия путевых заметок не имеет никакого отношения ни к Казандзакису, ни к эллинистике в целом; автор здесь признаётся в любви к тому месту, которое мечтал посетить практически всю свою жизнь и потому не удержался от пространных зарисовок своей осуществившейся мечты)

День 9: Голуэй

Начать этот пост я хотел фразой про бесподобную красоту западного побережья Ирландии, но потом вспомнил, что приблизительно такими же словами можно охарактеризовать и южное, и восточное, и северное. Пожалуй, Ирландия как никакая другая страна способна удивлять непрестанно – в Килларни мне казалось, что я нашёл свой ирландский рай и дальше впечатления будут уже не такими сильными. Но ты продолжаешь путешествовать по стране, перед тобой открываются новые красоты, монастыри, дольмены… Ты вроде бы спокоен, поскольку эти зрелища уже не являются для тебя чем-то совсем необычным, как вдруг какой-то штришок - например, очередной дольмен, монастырь или замок, но в совершенно другом, уникальном сочетании с местными ландшафтами – снова заставляет замирать твоё сердце в благоговении; Ирландии удавалось глубоко будоражить мои чувства на протяжении каждого дня моего пребывания там, поэтому превосходные эпитеты, которыми я здесь удостаиваю западное побережье, ничуть не умаляют магию любого другого места Изумрудного острова.
Read more... )
После казни короля Англии Карла I 3-го января 1649 года армия Кромвеля отправилась в Ирландию, чтобы утвердить здесь свою власть. Возглавляемые одним из самых преданных сподвижников и доверенных лиц Кромвеля, полковником Питером Стабберсом, войска осадили Голуэй, и после капитуляции города в апреле 1653 года Стабберс стал здесь военным губернатором, и когда мэр Голуэя (как мы помним, из клана Линчей) попытался возразить против бесчинств, творимых англичанами в отношении жителей Голуэя, то тут же был смещён со своей должности. Более того, Стабберс ещё и под шумок присвоил себе дом мэра, этот замечательный особняк Линчей, который впоследствии превратился в паб King’s Head. 

Но какое всё это имеет отношение к голове короля? Самое прямое!

За несколько лет до осады Голуэя, когда Ричард Брэндон, палач города Лондон, отказался производить казнь короля, эмиссары Кромвеля были отправлены в Ирландию, Шотландию и Уэльс в поисках добровольца. Так вот, впоследствии соседом Стабберса в Голуэе оказался некий Ричард Ганнинг, главный кандидат на роль палача, казнившего Карла I и получившего в награду заднюю пристройку к замку Линчей – эдакую «цену королевской крови».  По слухам, Ганнинг часто хвастался в местных тавернах, что «его рука помнит крепость мышц шеи английского короля», но скорее всего тем человеком в маске, умело владеющим топором, на самом деле был… Стабберс. Сегодня ирландские историки прямо связывают Стабберса с казнью Карла I. После реставрации монархии в 1660-м году Карл II особым указом помиловал тех, кто восстал против его отца, тем не менее, он отдельно оговорил, что к Стабберсу это помилование не относится, и это, а также последующее исчезновение (!!!) Стабберса чрезвычайно красноречиво. Совсем недавно историками были найдены подтверждения этой версии, в частности, письмо, написанное Карлом II, в котором король называет Стабберса палачом, содействовавшим «гнусному убийству нашего царственного отца». В свете всего этого лично я склонен полагать, что Стабберс нашёл свою смерть в море от руки графа де Ла Фер… Да-да, тысяча чертей, Дюма не на пустом месте возводил сюжеты своих романов!

(интерьеры паба King’s Head, чья история помнит как местных мэров, так и легендарных палачей)

Read more... )

Хватает на Инишире и старинных построек: готический замок, церкви… Мне никогда не понять, почему такие вот пейзажи никогда не интересовали самых известных европейских живописцев или американских кинорежиссёров.

Всему хорошему всегда приходит конец, и мы попрощались с нашим возничим. Он укатил обратно к причалу за новой порцией пассажиров…

…а мы отправились на местный пляж.

Со стороны это может показаться рекламой «Баунти»: чистейшие воды, песчаный берег, ярко-зелёные водоросли… Но на деле это очень суровый баунти, лично меня хватило только на то, чтобы омочить ноги: ощущение было такое, будто опустил их в колодец. Неудивительно, что даже рыбаки тут далеко не все умеют плавать и совсем не жаждут этому научиться: в самом деле, в случае чего долго в этих водах не протянешь даже летом.
Read more... )
Честно говоря, когда речь заходит об описании Мохера, у меня опускаются руки – я в самом деле не знаю, способно ли слово, фото или видео адекватно передать магию этого природного феномена. Опять-таки, тут всё в непрестанном движении, статика отсутствует в принципе: шумит море, свистит ветер, сам воздух будто ходит ходуном (из-за висящей в нём водной взвеси). Когда стоишь на самом краю обрыва, то ощущение такое, будто ты поднялся на само небо – настолько высокими кажутся эти утёсы, обращённые к бескрайнему океану, а усиливают этот эффект птицы, что летают под тобой, гнездясь в расселинах внизу. Поразительная природная мощь длиной 8 километров и максимальной высотой чуть более 200 метров.  

По статистике эти утёсы – самое посещаемое в Ирландии место. Состоят они преимущественно из тёмного песчаника, поэтому упомянутая мной динамика касается и самой структуры Мохера: она непостоянная, а небольшие обвалы тут – обычное дело, потому повсюду стоят указатели уровней, за которые небезопасно заходить. Впрочем, некоторым именно это и нужно: ко всему прочему это ещё и излюбленное место самоубийц. Для этой публики здесь повсюду указаны телефоны психологической помощи.

На самой высокой точке утёсов ещё в 1835-м году была построена смотровая каменная башня, с её вершины панорама окрестностей охватывается максимально возможным образом.

Тем, кто решит отправиться к этому чуду, я настоятельно рекомендую поселиться на пару дней как можно ближе к утёсам, да хоть в той же деревушке Дулин. Те совокупные два часа, что я провёл, наслаждаясь Мохером с воды и с суши, - ничтожно малый срок. В тот момент мне вспомнился цикл картин Клоде Моне «Руанский собор», в котором художник запечатлел различные виды одного и того же собора в зависимости от времени дня, года и освещения. Вечно подвижный Мохер требует такого же подхода.

Ну, и касательно упоминаний в массовой культуре. В Ирландии все рекламные объявления связывают эти утёсы с одной из серий «Гарри Поттера», причём акцент в таких объявлениях делается именно на «Гарри Поттере» (и какие-то утёсы), хоть по мне так должно быть наоборот: грозный Мохер и очередной «Гарри Поттер». 

С утёсов Мохер сделана и вот эта минималистическая фотография знаменитого Антона Корбайна, ставшая обложкой альбома U2 с красноречивым названием No Line on the Horizon.


Read more... )

kapetan_zorbas: (Default)
(«Капитан Михалис» – самый «греческий» роман Казандзакиса, посвящённый Криту его детства и отцу, который и послужил прототипом для главного героя, а также запечатлевший массу колоритных персонажей, окружавших автора в годы его юности. Сразу скажу, что в качестве хобби перевод этого крупного по объему и богатого по специфической критской лексике романа в мои планы не входит, поскольку это была бы слишком большая и трудоёмкая для хобби работа. Предлагаемую вниманию читателя первую главу этого произведения я перевёл где-то лет десять назад. Сегодня я, естественно, основательно бы её переработал, но – с другой стороны – определённое впечатление и атмосферу книги она, на мой взгляд, всё-таки передаёт и определённое мнение составить позволяет.)

Капитан Михалис почуял тяжелый запах мускуса, который усилился, когда ханум прошла в угол, где бей приготовил ей место. Она прошла мимо него; глаза ее сверкнули. Посмотрела на него, и в ту же секунду капитан Михалис также поднял глаза. Они встретились взглядами и тут же стремительно отвели их друг от друга.
Ханум села на подушки и скрестила ноги.
- Как темно! – засмеялась она, желавшая, чтобы ее было видно.
Нури-бей встал и подкрутил фитиль лампы. Комната наполнилась светом, в котором заблестели щеки черкешенки, ее руки и изогнутые дугой, подкрашенные хной ступни.
Капитан Михалис украдкой посмотрел на нее, но тут же опустил взгляд, и два шарика в его четках треснули у него в кулаке.
- Добрый вечер, капитан Михалис, - сказала черкешенка, и ноздри ее затрепетали.
Из горла мужчины вырвалось хрипло:
- Добрый вечер, Эмине-ханум. Прошу меня простить.
Ханум рассмеялась. На ее родине женщины с открытыми лицами ездили верхом на лошадях и воевали бок о бок с мужчинами, там мужчины вдоволь наслаждались женщинами, а женщины - мужчинами. Но ее еще девочкой увезли оттуда, и отец продал ее старому паше в Константинополе; потом появился этот критский бей и украл ее, и Эмине так и не довелось пресытиться мужским запахом, поэтому всякий раз, как она видела мужчину, ее ноздри трепетали как у голодного зверя. Целый день она просиживала, скрестив ноги, за деревянными решетками, глядя на то, как мимо проходят молодые парни, турки и христиане – и ей сдавливало грудь. А когда она выходила на прогулку, плотно закутанная в шелка и со своей служанкой, скользившей вслед за ней старой арапкой, то любила ходить мимо кофеен, забитых мужчинами, или же в гавань с грубыми грузчиками и лодочниками, или через крепостные ворота, где навстречу ей шли лохматые, немытые, потные крестьяне - и ноздри черкешенки раздувались, непрестанно вдыхая эти запахи, которые ей никак не могли приесться.
- Клянусь Богом, - сказала она однажды своей старой служанке. – Клянусь Богом, Мария, если б они не воняли, я бы перестала рыскать повсюду, лишь бы их увидеть.
- Кого увидеть, дитя мое?
- Мужчин. А как ты смиряла себя в дни своей юности?
- Я верила в Христа, дитя мое, - сказала старая арапка и вздохнула. 
Read more... )
В доме воцарилось гнетущее молчание. Капитан Михалис встал, снова надел куртку, дважды обмотал вокруг головы черную повязку и направился к двери, но на мгновение задержался, обдумывая свое решение. Он быстрым взглядом обвел комнату: со всех стен на него смотрели воины 21-го года, увешанные оружием, патронташами, пистолетами. Усы их были закручены подобно веревкам, волосы ниспадали на плечи…

(Галерея героев 1821-го года)

Капитан Михалис позабыл на время про свои мысли, он смотрел на них, приветствуя каждого. Он не знал толком их имен, где они воевали, какие подвиги совершили и откуда были родом – из Румелии, Мореи, с островов или с Крита. Лишь одно он знал точно: все эти мужчины воевали против турок, и для него этого было достаточно. Всё остальное – для учителей.
Он вышел во двор. Колодец, виноградные лозы, цветочные горшки – ему было тесно среди всего этого. Он подошел к маленькой конюшне, примыкавшей ко двору; в полумраке светилась белая кобыла; она навострила уши, повернула голову, увидела хозяина и радостно заржала. Капитан Михалис подошел к ней, широко раскрытыми руками погладил ее шею, брюхо, круп… Теплое, дорогое сердцу животное, всегда готовое к его приказам. Гордое и послушное. Никогда она не омрачала ему дух, всегда рядом, как частица его собственной плоти, до самой смерти.
Он долго не отрывал свою ладонь от животного, теплота его тела смешивалась с теплотой кобылы, человек и лошадь становились единым целым. И ему вдруг показалось, будто у него самого отросла грива, прибавилось сил, и он способен сейчас перепрыгнуть через стену своего дома, через стены Мегало Кастро. Грудь его раздуло от силы – дикой силы земли и животного.
Одним прыжком он вернулся в дом.
- Харитос, - позвал он.
Но вышла жена:
– Он спит.
- Разбуди его!
Он снова скрутил папиросу и неподвижно ждал; курил и больше не чувствовал во рту никакого яда, выпускал густой дым через нос и спокойно ждал.
Вошел Харитос, протирая сонные глаза. Всклокоченные волосы, длинная шея, босые ноги, он был похож на двенадцатилетнего козленка. Харитос был его племянником, сыном его брата, пастуха Фануриоса, который прислал его из своей деревни, дабы он, как выразился отец, выучился буквам, но капитан Михалис считал книжные знания глупостью.  «Ты хочешь, чтобы я сделал из тебя нищего франта? – сказал он. – Или школьного учителя? Ты разве не видишь мучения своего дяди, учителя Титироса, как к нему относятся эти оболтусы? Ты погубишь свои глаза, несчастный, наденешь очки и станешь посмешищем. Оставайся в лавке, а когда подрастешь и наберешься ума, я дам тебе ссуду, ты откроешь собственную лавку и станешь мужчиной». То же самое он сказал Фануриосу. «Делай, как знаешь, - ответил тот. – Можешь его бить, – кости мои, мясо твое,  – но сделай из него человека».
Капитан Михалис схватил Харитоса за загривок и тряхнул его, дабы тот проснулся.
– Ступай к корыту, - сказал он, - умойся и проснись, и тогда я дам тебе поручение.
Харитос вышел во двор, зачерпнул воды из колодца, умылся и ногтями расчесал свои непослушные волосы, после чего вернулся к своему дяде.
- Я проснулся, - сказал он.
Капитан Михалис похлопал его по плечу.
– Обойди известные тебе пять домов, - приказал он, - и постучись в двери. Возьми камень и стучи, пока тебе не откроют. Ты понял?
- Понял.
- К Вендузосу, Фурогатосу, Кайабису, Бертодулосу и к теке[2], где живет Эфендина.
- Эфендина-Навозник?
- Эфендина-Навозник. И скажи им: «Мой дядя, капитан Михалис, приветствует вас и говорит, что завтра суббота. А в воскресенье с утра пораньше не соблаговолят ли они прийти в его дом?» Понял?
- Понял.
- Ступай.
Он позвал жену.
– Зарежь трех кур, приготовь закуски, замеси тесто. Приберись в погребе, вытащи большой стол, лавки и стаканы.
Она хотела сказать ему: «Сейчас же пост; ты не боишься Бога?» Но он поднял руку. Жена вздохнула и ничего не сказала.
- Нас ждет очередной пир, проклятая моя судьба! – сказала она Риньо, которая стояла у раковины и мыла посуду. – Говорит, надо зарезать трех кур и прибраться в погребе.
Послышался скрип лестницы. Капитан Михалис шел спать.
- Что на него нашло? Шесть месяцев еще не прошли, - сказала Риньо, но ее сердце радостно забилось: ей нравилось, когда в доме творилась неразбериха, туда-сюда передавались закуски, а в подвале сидели и пили мужчины.
- Сердце его вздулось слишком рано, - пробормотала мать. – В нем снова пробудился злой дух.
Она перекрестилась.
– Грешна я, Господи, - сказала она. – Говорю, чего не следует, но я больше не могу это стерпеть. Ему теперь и великий пост нипочем. Он больше не боится Бога!
В сердцах она мысленно обратилась к архангелу Михаилу с иконы наверху: «Сколько раз я вставала перед ним на колени, сколько раз молилась ему, сколько раз наполняла его лампаду маслом и ставила ему свечки - всё напрасно. Даже он теперь на его стороне!»    
- Ах, если б только я была мужчиной! – пробормотала она. – Клянусь спасением души, я бы делала то же самое. У меня тоже было бы пять-шесть шутов, и когда бы мне становилось тяжело на сердце, я бы приглашала их в погреб, заставляла пить, петь, играть на лире и плясать, дабы мне полегчало. Это и значит быть мужчиной!




[1] Смельчак
[2] Мусульманская часовня
kapetan_zorbas: (Default)
(«Капитан Михалис» – самый «греческий» роман Казандзакиса, посвящённый Криту его детства и отцу, который и послужил прототипом для главного героя, а также запечатлевший массу колоритных персонажей, окружавших автора в годы его юности. Сразу скажу, что в качестве хобби перевод этого крупного по объему и богатого по специфической критской лексике романа в мои планы не входит, поскольку это была бы слишком большая и трудоёмкая для хобби работа. Предлагаемую вниманию читателя первую главу этого произведения я перевёл где-то лет десять назад. Сегодня я, естественно, основательно бы её переработал, но – с другой стороны – определённое впечатление и атмосферу книги она, на мой взгляд, всё-таки передаёт и определённое мнение составить позволяет.)

Тяжело дыша, но лёгкой походкой мимо прошел огромный мужчина с черной курчавой бородой, кисточки с его головной повязки ниспадали ему на брови. Он жался к стене, а рука его покоилась на широком поясе, крепко сжимая чёрную рукоять ножа.
Пройдя мимо двери, через которую за ним наблюдали, он на мгновение обернулся, как будто почувствовав на себе тройной взгляд, и белки его глаз вспыхнули в сумерках. Три сестры вздрогнули и затаили дыхание, но гигант медленно прошел мимо и остановился напротив зелёной двери. Он быстро огляделся по сторонам: вокруг не было ни души. Тогда он одним скачком пересек узкую улочку, толкнул дверь Нури-бея и вошел внутрь.
Вся троица вскрикнула.
- Господи помилуй, - сказала Аглая и перекрестилась. – Вы видели, как он вошел? Как грабитель.
- Что капитану Вепрю нужно от бея? Здесь что-то неладно. Готова поспорить, бей хочет продать ему коня.
- Или Эмине. – И все трое снова захихикали. 
Капитан Михалис, перешагнувший через порог с правой ноги, огляделся по сторонам и увидел арапа, который ждал его за дверью. Древний, превратившийся в скелет раб, которого Нури-бей унаследовал от своего отца, каждый день до полуночи сидел за парадной дверью смирно как пес; завидев гостя, он попытался было встать, хрустя костями и стеная от боли, но капитан Михалис кончиком пальца коснулся его плеча, и старик плюхнулся обратно, чтобы дать ему пройти. Он медленно шёл вперед мимо огромных горшков с розами. Где-то, должно быть, цвело лимонное дерево, ибо в воздухе разлился запах лимонных цветков, а недавно политая земля пахла навозом и душистой геранью. В глубине сада, где в полумраке мерцал старый дом, в клетке все еще кудахтала куропатка. Сверху сквозь освещенные деревянные решетки доносился женский смех. 

(так называемый "конак")

Капитан Михалис, склонив голову, с тошнотой вдыхал турецкий воздух. «Что я здесь забыл? - подумал он. - Турецкую вонь?»

Он замер и посмотрел по сторонам. Еще не поздно было уйти: его никто не видел, кроме арапа. Харитос уже оседлал его кобылу; он бы прокатился верхом, промчался бы по главной площади, чтобы успокоиться. Но он устыдился.
- Еще скажут, что я испугался, - пробормотал он. - Вперед, капитан Михалис!
Быстрым крупным шагом он двинулся дальше. Центральная дверь была открыта, в проёме висела большая горящая лампа под зеленым и красным стеклом; под ней, в красно-зеленом свете, стоял Нури-бей: он услышал, как отворилась наружная дверь, узнал шаги и вышел встретить своего гостя.
Это был осанистый, довольно полный человек с размашистыми жестами; круглое лицо, густые и чёрные как смоль усы, черные миндалевидные глаза – свет лампы придавал им стальной отблеск. Бей обладал спокойной восточной красотой: он был похож на луноликого льва, которого турецкие женщины прошлого вышивали на дорогих персидских коврах. На нем были длинные чулки из голубого сукна, но пояс был кроваво-красного цвета, а тюрбан, закрывавший кудри, - белоснежным. Подмышки его были надушены мускусом, и он пах как дикий зверь в разгар весны.
Он сделал шаг вперёд и протянул свою толстую руку с короткими пальцами.
- Не сердись на меня, капитан Михалис, - сказал он, - за то, что я позвал тебя в свой дом. Это было необходимо, ты сам увидишь.
Капитан Михалис зарычал и, не говоря ни слова, проследовал за беем в мужские покои. На мгновение он задержался на пороге, будто заподозрив недоброе. Украдкой он бросил взгляд внутрь – никого. Перед диваном горела большая лампа, в бронзовой жаровне пылали угли, в жарком воздухе пахло горелой лимонной коркой. На круглом столе в углу стояла фарфоровая бутыль с длинным горлом, полная ракии, два стакана и закуски.
Они сели бок о бок на небольшой диванчик, капитан Михалис оказался рядом с закрытым окном, выходящим на сад. Нури-бей вытащил из-за пояса чёрную железную табакерку с перламутровым полумесяцем посредине. Он открыл её и протянул своему другу.
Капитан Михалис скрутил папиросу, Нури-бей сделал то же самое; они закурили и какое-то время сохраняли молчание. Бей терялся в своих мыслях, не зная, как изложить суть дела таким образом, чтобы гость не понял его неправильно и не вышел из себя. Он знал, что этот человек и мухе не даст сесть на свою саблю. А то, что он должен сказать ему этим вечером... ох и нелегкий предстоит разговор.
- Не выпить ли нам, капитан Михалис? – начал он наконец. - Это лимонная ракия. Я заказал ее для тебя.
- Что ты хочешь сказать мне, Нури-бей? – спросил капитан Михалис, накрыв рукой оба стакана: ему не хотелось пить.
Бей кашлянул и раздавил свою папиросу в золе жаровни; его лицо, склоненное над горящими углями, вспыхнуло медно-красным цветом.
- Я очень надеюсь, - сказал он, - что ты не истолкуешь мои слова превратно, капитан Михалис.
Он сделал паузу, чтобы этот мрачный грек сказал хоть что-нибудь, приободрил бы его, но тот продолжал молчать. Бей встал, подошёл к двери, расстегнул ворот рубашки, вернулся и опять сел; туфли вдруг стали ему тесны, он незаметно их снял и прижался босыми ступнями к земле – это его освежило.
Он повернулся к своему немому собеседнику; наконец, решившись, он поднял руку, чтобы подкрутить усы, но снова отдернул её. Осторожно! Вспыльчивый капитан может и этот жест истолковать превратно.
- Твой брат Манусакас, - сказал он со вздохом, – твой брат Манусакас, капитан Михалис, насмехается над Турцией. Позавчера, двадцать пятого марта[1], он снова напился, взвалил себе на спину осла и отнёс его в мечеть помолиться. Я приехал из деревни и застал весь мой народ вне себя. Твои люди тоже вооружились, назревает большая беда. Я говорю тебе это, капитан Михалис, дабы ты потом не досадовал. Мой долг был рассказать тебе, а твой – выслушать. Поступай так, как велит тебе Бог.
- Налей нам выпить, - сказал капитан Михалис.
Бей наполнил стаканы, в воздухе запахло лимонами.
- Твое здоровье, Нури-бей.
- И твоё, - тихо ответил Нури-бей, глядя ему в глаза.
Они чокнулись. Капитан Михалис встал и приподнял на голове свою повязку, дабы её кисточки не закрывали лицо.
- Это ты хотел мне сказать, Нури-бей? – спросил он. – За этим ты позвал меня?
- Если ты веришь в Бога, - сказал бей, слегка попридержав его за пояс, - не уходи. Это искра, но она может вызвать пожар, в котором сгорит наша деревня. Прикажи своему брату не позорить нашу власть. Мы все одна деревня, одна земля. Сядь, и давай это уладим.
- Мой брат старше меня, ему шестьдесят лет, - сказал капитан Михалис. – У него есть дети, внуки и голова на плечах. У него сила семерых, и он поступает так, как ему вздумается. Не мне ему указывать.
- Ты капитан деревни. Люди прислушиваются к твоим словам.
- Слова дорого стоят, Нури-бей. Они неохотно сходят у меня с языка. 
Бей закусил губу, но сердце его ожесточилось. Он посмотрел на капитана Михалиса, который уже встал и уставился на дверь, готовясь уйти. «Этот гяур происходит из дикого племени, - подумал бей, - и у моего рода есть к нему старые счёты. Не его ли брат, Костарос, гори он в аду, зарезал моего отца на каком-то камне? Я тогда был еще ребенком, и я терпеливо ждал, когда созрею, чтобы кровью отплатить за кровь. Но не вышло, проклятый взорвал себя в Аркади, а сын его был совсем ещё щенком, убить которого было бы бесчестьем. Я ждал, когда он вырастет. Но только у него начали расти усы, как он тоже ускользнул от меня. Говорят, он уехал к франкам, чтобы учиться… Когда он вернется? Кровь моего отца вопиёт!»
Он поднялся и встал перед дверью. Внутри него бушевал гнев, он не знал, с чего начать. Колючки спутанной бороды капитана Михалиса сверкали в мягком свете лампы. Говорят, он поклялся, что не побреется до тех пор, пока Крит не будет свободным. В глазах Нури-бея сверкнула насмешка: пусть этот гяур ждет, пока не надоест, пусть его борода отрастет ему до колен, до земли, пусть даже пустит в землю корни, но Крит не увидит свободы! Ибо двадцать пять лет мы проливали свою кровь перед венецианскими стенами Мегало Кастро, прежде чем завладеть городом, и мы его не отпустим, он нас не отпустит, он стал частью нашей плоти.
Читать дальше... )
kapetan_zorbas: (Default)
(«Капитан Михалис» – самый «греческий» роман Казандзакиса, посвящённый Криту его детства и отцу, который и послужил прототипом для главного героя, а также запечатлевший массу колоритных персонажей, окружавших автора в годы его юности. Сразу скажу, что в качестве хобби перевод этого крупного по объему и богатого по специфической критской лексике романа в мои планы не входит, поскольку это была бы слишком большая и трудоёмкая для хобби работа. Предлагаемую вниманию читателя первую главу этого произведения я перевёл где-то лет десять назад. Сегодня я, естественно, основательно бы её переработал, но – с другой стороны – определённое впечатление и атмосферу книги она, на мой взгляд, всё-таки передаёт и определённое мнение составить позволяет.)

Капитан Михалис[1] заскрежетал зубами – как всегда, стоило лишь гневу овладеть им; промеж чёрных усов справа сверкнул клык. Недаром в Мегало Кастро его прозвали «капитан Вепрь»: внезапные вспышки ярости, глубокие черные глаза, короткая непреклонная шея и выступающая нижняя челюсть – этот крупный могучий мужчина действительно походил на готового к нападению вепря.
Он скомкал зажатое в кулаке письмо и засунул за широкий бархатный пояс; перед тем долго читал по складам, силясь доискаться смысла... Ясно, не приедет и на Пасху, так что овдовевшая мать и несчастная сестра не увидят его и в этом году, потому что, по его словам, он всё ещё учится… Чему он, черт возьми, учится? Долго ещё он будет учиться? Сказал бы лучше, не хватает духу вернуться на Крит, потому что женился на еврейке! Твой ненаглядный сын, брат Костарос, испортил нашу кровь! Эх, был бы ты жив! Да ты бы схватил его за лодыжки и подвесил на балке вверх тормашками, словно бурдюк!
Он встал – настоящий великан, едва не задевающий макушкой потолок своей лавки. Повязка с чёрными кисточками, что связывала его колючие волосы, ослабла, и капитан Михалис схватил её и покрепче затянул на массивном черепе, а затем направился к двери, чтобы глотнуть свежего воздуха.

(часть традиционного критского мужского костюма)
Подмастерье Харитос, чернявый деревенский паренек, с испуганными мигающими глазами и оттопыренными ушами, присел за канатной бухтой. Бегая взглядом по парусам, доскам, горшкам с краской и смолой, тяжёлым цепям, железным якорям, всевозможной корабельной оснастке, он в своем страхе не видел ничего, кроме хозяина, стоявшего сейчас на пороге, загородив собою дверной проём, и смотревшего в сторону гавани. Капитан Михалис приходился ему дядей, но Харитос трепетал перед ним и называл хозяином.
- Будто мало на сегодня хлопот, - пробурчал капитан Михалис. - Чего от меня хочет этот пёс, зазывая вечером в свою конуру? А теперь ещё и напасть с племянником! Его мать попросила меня написать ему – я написал, но он и не думает возвращаться!
Он посмотрел налево в сторону порта: на рыболовецкие лодки, парусники, море. Вдали гудел мол: торговцы, матросы, лодочники и носильщики копошились среди бочек с маслом и вином и груд гороха, с криками и руганью нагружая и разгружая повозки; они торопились закончить до захода солнца, когда закроют крепостные ворота. Море жарко плескалось, в порту пахло гнилыми апельсинами, бобами, вином и маслом. Две-три немолодые напомаженные мальтийки стояли на набережной, хрипло тараторили и махали широкопалубному мальтийскому паруснику, прибывавшему с грузом рыбы.
Солнце клонилось к закату; истекал последний день марта. Налетел резкий северный бриз, и в Мегало Кастро похолодало. Чтобы согреться, лавочники растирали руки, топали ногами и пили настои из трав, а иные – ром. Вершина Струмбулы была покрыта снегом,  поодаль вздымался тёмно-синий Псилорит; в глубоких и защищенных от ветра лощинах мерцали холодные снежные массы, но небо было кристально чистым и сверкало стальным отблеском.   
Капитан Михалис уставился на массивную Кулес – крепкую широкую башню по правую руку от входа в порт, украшенную мраморным крылатым львом работы венецианцев. Мегало Кастро был полностью окружен стенами с неприступными башнями, построенными христианами в венецианскую эпоху и пропитанными венецианской, турецкой и греческой кровью. Тут и там все еще виднелись каменные львы, держащие в когтях Евангелие, и турецкие топоры, что были высечены на крепостных укреплениях в тот кровавый осенний день, когда турки растоптали Мегало Кастро после долгих лет, казалось, безнадежной блокады. И повсюду среди поваленных глыб теперь виднелась пышная поросль фиговых деревьев, крапивы и каперсника.

Капитан опустил взгляд и уставился теперь на подножие башни Кулес. Вены на его висках вздулись, он вздохнул: там, в этой обиваемой волнами проклятой темнице, на протяжении поколений испускали дух воины-христиане, прикованные за руки и за ноги. «Воистину, тела критян, хоть и сильны, не сравнятся с силой их духа, – подумал он. – Я виню Бога в том, что он не дал нам, критянам, стальных тел, которых хватило бы на сто, двести, триста лет, пока мы не освободим Крит. А после пусть бы мы обратились в прах и пепел».
Он вновь вспыхнул яростью, подумав о своем племяннике, который жил за границей как «франк»[2].
- Говорит, учится. Чему он, черт возьми, учится? Станет как его дядя Титирос, школьным учителем, жалким безмозглым очкариком. Яблочко-то с гнильцой оказалось, тьфу!
Он смачно сплюнул и подумал, не зайти ли в лавку специй напротив, которую держал Димитрос.
- Что стало со славным родом Бешеного Михалиса, пожирателя турков! - сказал он про себя, и перед его мысленным взором предстал во плоти грозный дед, Бешеный Михалис. Как он мог умереть – тот, у кого было столько детей и внуков? Многие старики еще помнили его: как, бывало, пожирал он взглядом побережье Крита, приставив ручищу козырьком к глазам: всё высматривал, не появятся ли из моря и неба корабли московитов. Сдвигал набекрень феску, прогуливался вот по этой самой набережной, подходил к этой проклятой Кулес и распевал в лицо туркам: «Московиты идут!» У него были длинные волосы и борода, высокие сапоги по бедра – говорили, он никогда их не снимал; ещё носил длинную черную рубаху, ибо порабощенный Крит был в трауре, и каждое воскресенье после литургии он щеголял с луком своего деда через плечо и с полным колчаном стрел.
- То были мужчины, - хмурясь, проворчал капитан Михалис. - Гиганты, а не черви вроде нас! Под стать им были их женщины, даже еще свирепее. Ах, не те уже люди, человечество катится к дьяволу!
Внутри него словно поднялся занавес, и вслед за дедом явился скелет с длинными, испачканными землёй ногтями – его бабка. Достигнув старости, она покинула кособокий дом и ораву детей, внуков и правнуков, чтобы схорониться в глубокой пещере над родной деревней, у подножия Псилорита. В этой норе она прожила двадцать лет. Одна из её внучек, что вышла замуж за человека из этой деревни, по утрам приносила ей ломоть ячменного хлеба, маслины и фляжку вина (воды в пещере хватало), а на Пасху – два красных яйца в память о Господе Иисусе Христе. И старуха появлялась каждое утро, садилась у входа в пещеру, бледная как призрак, с длинными волосами и ногтями, вся в лохмотьях, смотрела на восходящее солнце и долго тянула к нему свои тощие руки, то ли благословляя, то ли проклиная, а после снова ныряла в чрево горы, и так двадцать одиноких лет. Но как-то раз утром она не вышла, и все всё поняли. Послали за деревенским священником, забрались туда с горящими факелами и нашли ее, скрюченный мешок костей, в маленькой, похожей на купель выемке; руки ее были скрещены, а череп зажат меж колен.
Капитан Михалис тряхнул головой и отвёл взор от темницы; образы мёртвых снова упокоились в его душе.
Напротив, в маленькой лавке пряностей на узком диване сидел с опухшими глазами сонный Димитрос. В руке он держал мухобойку и вяло помахивал ею из стороны в сторону, отгоняя мух от мешочков с гвоздикой, мускатным орехом, мастикой и корицей, от стаканчиков с лавровым и миртовым маслом. Весь пожелтевший, с продолговатой головой, вечно угрюмый, он почесывался, зевал, моргал слипающимися глазами, клевал носом, но пока что не спал, и ему показалось, будто стоявший через дорогу капитан Михалис глядит на него. Димитрос поднял свою мухобойку, чтобы поприветствовать могучего соседа, пожелать доброго вечера, но тот отвернулся, и лавочник снова впал в дремоту.
Капитан Михалис сунул ручищу за свой широкий скрученный пояс, нашёл смятое письмо, вытащил его и порвал в мелкие клочья.
- Будто одного учителя мало, чтобы выставить наш род в дурацком виде, теперь и этот туда же! И чей он сын? Твой, брат Костарос! А ведь это ты однажды схватил факел, поджёг пороховой погреб и взорвал монастырь Аркади со всеми его святыми, распятиями, монахами, христианами и турками!

(Речь о знаменитом старинном критском монастыре: в 1866-м году 15 тысяч турецких солдат штурмовали Аркади, вынудив многократно уступающих в численности  защитников монастыря подорвать себя и неприятеля, что сделало этот монастырь символом борьбы за независимость)
Read more... )
kapetan_zorbas: (Default)
Read more... )
Главная достопримечательность этих мест вовсе не сам городок Килларни – очень уютный, но кроме ресторанов и пабов не предлагающий посетителям практически ничего. Зато сразу же за городской чертой начинается одноимённый и главный в Ирландии национальный парк площадью свыше 100 кв.км. На территории этого парка располагается цепочка озёр, горные хребты, дремучие леса, старинные памятники архитектуры, величественный водопад, тут водятся олени, барсуки, зайцы, уйма водоплавающих птиц… Вот такая идиллия начинается практически сразу же за официальным входом:  

Катишь себе на велосипеде мимо мирно пасущихся овец и коров, время от времени тебя обгоняет прогулочная конная коляска. Решаешь свернуть вглубь леса, просто так, наугад, и вдруг натыкаешься на руины старинного аббатства.

Это аббатство Макросс, некогда мужской францисканский монастырь, основанный в 1448 году. Место это неоднократно подвергалось опустошению, самое жестокое из которых было обусловлено нашествием войск Кромвеля.

Аббатство, тем не менее, неплохо сохранилось. Любой желающий может забраться на вершину его башни или побродить по стенам - никаких отдельных ограждений или заборов в парке нет, а обширная его территория располагает к тому, что даже в разгар туристического сезона тут всегда можно найти уединение. Самое же поразительное посетителя аббатства ждёт во внутреннем дворе.

Ты словно попал в древний миф, где всаженный местным божеством в дерево меч дожидается прихода достойнейшего воина. Ствол этого волшебного дерева будто закручен спиралью, изогнутые ветви тянутся ввысь, в небеса; цветовая гамма – серые, с поседевшим мхом стены и багровая земля – усиливают ощущение таинственности. И если бы сюда, в поисках Святого Грааля, явились рыцари, да сам король Артур или волшебник Мерлин, ты, кажется, не слишком удивился бы. Сложней поверить, что такие места могут ещё где-то реально существовать.Read more... )

Ещё один популярнейший прогулочный маршрут в Килларни это перевал Данлоу, проходящий промеж гор Макгилликаддис-Рикс и Пёрпл-Маунтин. Длина самого перевала составляет 11 километров – с учётом путешествия от самого Килларни до лодочной станции озера Аппер-лейк получается около 20 километров.

Перевал этот извилист и очень узок для автомобилей, потому популярные средства передвижения тут – велосипеды и конные повозки, которыми правят потомственные кучеры из числа местных жителей. Те, кто собираются преодолевать этот перевал на велосипеде или на своих двоих, должны держать в уме, что подъёмы порой предстоят весьма и весьма крутые.

Но физические усилия в избытке вознаграждаются.

Маршрут пролегает мимо 5 небольших и очаровательных горных озёр.

Отличительная черта всех природных достопримечательностей ирландской глубинки это поразительная безлюдность – но вовсе не из-за того, что тут никого нет. Напротив, наплыв туристов в Килларни весьма высок, в чём убеждаешься вечером на переполненных городских улочках, но по пригородам и бескрайним заповедникам он как бы «размазывается»  таким образом, что уединения хватает на всех. При том, что и перевал, и национальный парк, да и вообще весь этот полуостров – место отдыха чуть ли не для всей страны.

Read more... )

По полуострову Айверах (он же полуостров Керри) проходит  один из самых известных туристических маршрутов в Ирландии - кольцо Керри, привлекающее туристов уже не одно столетие своей естественной красотой. Длина этого маршрута составляет 180 километров, и преодолевать его предлагается как на автомобиле, так и на велосипеде.

Read more... )
Крупнейший из двух Скеллигских островов – Скеллиг-Майкл, т.е. «скала архангела Михаила»,  расположенный в 15 километрах отсюда. На этом крутом острове-утёсе в конце VI в. н. э. был построен монастырь, благодаря своей труднодоступности прекрасно сохранившийся до наших дней. То была самая западная точка, куда мог в поисках Бога добраться тогдашний человек. Монастырь объявлен в 1996 г. памятником Всемирного наследия ЮНЕСКО, но ныне по всей Ирландии он связывается с последней частью «Звёздных войн» - именно тут поселился постаревший Люк Скайуокер. Финальная сцена «Пробуждения Силы» снята, кажется, вообще без всяких спецэффектов – именно так этот остров и выглядит, именно в таких цветах и именно с такими каменными кельями в виде пчелиных ульев.

Излишне упоминать о том, что вся сувенирная продукция на острове Валентия и рядом выполнена в стилистике «Звездных войн».

Хотя, как я уже упоминал, Ирландия представляет собой один большой национальный парк, однако кольцо Керри выделяется даже на этом фоне. Потому неслучайно, что в этих краях регулярно селятся самые известные люди планеты. В частности, в приморском городке Уотервилль, следующей точке нашего маршрута, на протяжении многих лет проводил свой отдых Чарли Чаплин. Парусный спорт, шикарные поля для гольфа, верховая езда… Богачи тут явно чувствуют себя в своей тарелке. Но, повторюсь, нигде вы не увидите никакой сегрегации – все эти красоты практически никак не огорожены, и насладиться ими можно и в относительно бюджетном формате: большинство туристов здесь путешествуют на велосипедах, останавливаясь на ночь в многочисленных мотелях.

Read more... )

Обратим внимание на выпуклость ландшафта в долине: когда на неё смотришь сверху,  зрелище безумно завораживает.

Это сложно передать словами и двухмерной фотографией, но просто поверьте: в условиях, когда океан, небо и туман сливаются в единую подвижную субстанцию, ты ощущаешь себя словно внутри сферы, не понимая, где тут верх, где низ, а кривизна пространства лишает всякой способности судить о масштабах и расстояниях. На ум тут же приходит Толкиен и прочее фэнтези; никогда прежде мне не доводилось видеть, чтобы граница между реальным и воображаемым была такой зыбкой. Воистину кольцо Керри – край неиссякаемых чудес.
kapetan_zorbas: (Default)
(эта серия путевых заметок не имеет никакого отношения ни к Казандзакису, ни к эллинистике в целом; автор здесь признаётся в любви к тому месту, которое мечтал посетить практически всю свою жизнь и потому не удержался от пространных зарисовок своей осуществившейся мечты)

В городе Корк исключительно выгодно брать однодневные туры по местным достопримечательностям, поскольку поток туристов здесь не так высок, как в Дублине или Голуэйе, и формат тура подразумевает разъезды не на здоровенном автобусе, а в минивэне человек на шесть. Особенностями любого тура в стране является чрезвычайно строгий хронометраж: раннее начало и окончание обязательно не позднее 18:00, т.е. если народ в каком-то месте чуток задержался, то на следующий объект времени будет меньше, поскольку после шести вечера тут никто работать не станет – я так и не понял почему: то ли из-за нежелания пропустить начало очередной попойки в пабе, то ли из-за какой-то статьи в местном трудовом кодексе, то ли из-за всего этого вместе взятого. В частности, по завершении насыщенной экскурсии – естественно, в районе 17:58 – наш гид на прощание, дабы помочь нам получше усвоить полученную за день обильную информацию, дал еще один ценный совет:
- …а вам сейчас прямо. В смысле, прямо в паб.
Read more... )
Мегалиты Дромбег
Способность Ирландии удивлять свои видами поистине неисчерпаема. Казалось бы, после почти медитативного погружения в атмосферу средневекового аббатства у тебя больше не остаётся сил чему-то так же сильно поражаться. Но тут тебя привозят к мегалитам Дромбег, и ты снова не находишь слов выразить свой восторг.
Дорога к этому популярнейшему национальному памятнику ведёт через рощу чрезвычайно распространённого в Ирландии кустарника – красной фуксии. Густой туман, обусловленный  близостью океана – вернее, даже не туман, стоящая в воздухе водная взвесь – создаёт атмосферу нереальности, какого-то сна, поскольку очертания предметов полностью размыты. Ощущения сказочности добавляют такие вот идиллические пастбища. 

Мегалиты Дромбег (также известные как «Алтарь друидов») были раскопаны в 1958-м году. Они представляют собой каменный круг диаметром чуть более 9 метров из сохранившихся 13-ти (первоначально – 17-ти) камней высотой под два метра, выравненных в направлении заходящего солнца во время зимнего солнцестояния – священного для доисторического народа момента, что наглядно демонстрирует и Ньюгрейндж. Возраст этих двух доисторических памятников, кстати, практически одинаковый – свыше 5 тысяч лет.

В ходе раскопок здесь были обнаружены древние захоронения, остатки посуды и руины двух округлых каменных хижин.

Первоначально назначение этих руин объяснялось, естественно, культовыми целями – как это всегда бывает при недостатке информации. Со временем, правда, были предложены более достоверные гипотезы: в частности, эта выемка оказалась необходимым в хозяйстве резервуаром, в котором то ли кипятилась вода для приготовления пищи, то ли бродили алкогольные напитки.  

С доисторического холма открывается прекрасный вид – в духе полотен Ван Гога, только менее яркий и солнечный, но более спокойный и насыщенный зелёным. 

Меня удивляет, что крупные художники никогда не брались за зарисовки  ирландских видов. Их атмосферу не способна передать ни одна фотография, поскольку плотная, но при этом подвижная водно-туманная пелена придаёт этим пейзажам постоянную динамику, не передаваемую статикой фотографии. Возможно именно это и имел в виду Ван Гог, когда в отчаянии восклицал, что он хоть и упорно пытается воспроизвести какой-то природный цвет, полностью передать его невозможно, поскольку Природа – самый лучший художник. В Ирландии это понимаешь в полной мере.     
kapetan_zorbas: (Default)
Философия Ницше оказала огромное влияние на молодого Казандзакиса. В 1909-м году он написал о немецком философе диссертацию, а его собственная философская работа, эссе «Аскетика», выполнена в стиле «Заратустры».
Настоящая заметка написана осенью 1939-го года во время пребывания Казандзакиса в Англии и позднее вошла в сборник путевых заметок «Путешествуя по Англии», а также (частично) в автобиографию «Отчёт перед Эль Греко». Во избежание лишней работы я скопировал сюда практически без изменений те части этой заметки, что вошли в «Отчёт» и были переведены на русский Олегом Цыбенко. Таким образом, моего перевода тут не более 20 процентов текста. Стихи Ф. Ницше цитируются в переводе Вячеслава Куприянова с немецкого оригинала.


25-е августа – это важная и горестная дата в дневнике моего сердца. Где бы в этот день ни находился, я всегда полностью посвящал его человеку, которого я так люблю, - Ницше. Вот и сегодня, спустя 39 лет после его смерти... И сейчас, когда я с утра пораньше отправился в парк на берегу Темзы, во влажном английском воздухе над изумрудно-зелёным газоном сгустилась его тень.
Никогда ещё явление этого гордого европейца, которому было тесно в границах его родины и который так презирал своих соотечественников-мещан, не было таким уместным и неизбежным. Ибо никто не прочувствовал с таким мужественным пафосом необходимость перенести воинственные инстинкты человека на более высокую, наднациональную арену.
Мы присели на скромную скамейку под пожелтевшим осенним каштаном, и я не осмеливался повернуться к нему лицом из страха, что он разгневается и уйдёт.
Мир нынче переживает тяжёлый миг, нагруженный всеми дарами лукавого. Ницше, который посеял опасное семя Сверхчеловека, по ту сторону добра и зла, по ту сторону морали, гуманизма, миролюбия, - как бы он посмотрел сейчас, с каким дионисийским содроганием, на взошедшие кровавые колосья?
Ты сеешь семя, политое твоей кровью и слезами, но оно – независимый голодный организм – уходит от тебя и его более не вернуть назад, ибо ты точно знаешь – жаль лишь, что слишком поздно – что это семя не принадлежит тебе. В твоё нутро его ввергла некая сила, своей жестокостью и бесчеловечием превосходящая любые твои помыслы.
Наши сердца суть женщины, а сеятель, мужчина, – некий грозный невидимый Дракон.
И, чтобы ещё больше умножить тайну, самое свирепое семя часто выбирает себе убежище в самых кротких и чувствительных сердцах.
Таким было твоё сердце, о Великомученник, отец Сверхчеловека.
Я  проследил все восхождения твоего мученичества по ещё теплым каплям твоей крови. Дождливым туманным утром ходил я по узеньким, покрытым грязью улочкам твоей родной деревни и искал тебя.
А потом, неподалеку от маленькой площади с великолепным готическим храмом я разыскал дом твоей матери, где ты часто находил убежище от мучительной лихорадки жизни, обретая покой и снова чувствуя себя ребенком.
Затем были божественные приморские улицы Генуи, где ты так наслаждался морем, нежным небом, скромными людьми, лёгким ветерком...
В жизни ты был таким кротким, бедным и мягким, что женщины с ближайших улиц называли тебя святым. Помнишь, ты строил планы начать очень простую, умиротворенную жизнь: «Быть независимым, чтобы независимость моя никому не мешала. Обладать сладкоречивой тайной гордостью. Спать легко, не пить крепких напитков, самому готовить себе скромную пищу, не водить дружбу с влиятельными людьми, не смотреть на женщин, не читать газет, не желать почестей, общаться только с самыми избранными, а если окажется невозможно встретить избранных, то с простым народом».
Read more... )
Я повернул голову: рядом со мной на скамейке английского парка сидел не до конца сгустившийся призрак. Над нами с рёвом пролетели два самолёта, но призрак не поднял взор, он смотрел вниз на пожухлые жёлтые листья каштана и дрожал, словно его бил озноб. 
Мимо прошел продавец газет, выкрикивая фронтовые новости: в Москве подписан германо-советский пакт, и если в небе ещё был какой-то свет, то теперь он погас.
Чингисхан носил на пальце железное кольцо, на котором было начертаны два слова: «Расти-Русти» – «Сила-Право». Наша эпоха надела это железное кольцо.
Кто провозглашал, что сущность жизни – стремление к распространению и власти и что только сила достойна обладать правами? Кто предрек Сверхчеловека? Сверхчеловек пришел, а его пророк, весь в морщинах, пытается спрятаться под осенним деревом.
После многих лет одиноких панихид, что я справлял по этому пророку-мученику, сегодня впервые я чувствовал к нему столько трагического сострадания. Потому что впервые столь отчётливо видел, что мы – тростинки свирели некоего незримого Пастуха и играем ту мелодию, которую велит нам его дыхание, а не ту, которую желаем мы сами.
Я посмотрел на глубоко посаженные глаза, на крутой лоб, на свисающие усы.
– Сверхчеловек пришел, – тихо сказал я. – Этого ты желал?
Он сжался еще больше, словно зверь, скрывающийся от погони или готовый к нападению. И, словно откуда-то с другого берега, послышался его голос, гордый и раздражённый:
– Этого.
Я чувствовал, что сердце его разрывается.
– Ты посеял, и вот всходы взошли. Тебе они нравятся?
И снова, словно с другого берега, послышался душераздирающий вопль:
– Нравятся!

Когда я, уже в одиночестве, поднялся со скамейки, собираясь уйти, над городом с ревом пронесся бомбардировщик. Самолет, который Леонардо представлял доброй искусственной птицей, приносящей летом с далеких горных вершин снег, чтобы, рассыпая его, освежать города, пролетал нагруженный бомбами.
«Так вот улетают, – подумал я, мысленно обращаясь все к тому же тихому пророку войны, – так вот улетают из разума человеческого замыслы, словно жаворонки на рассвете, но как только их начинает хлестать резкий ветер, они превращаются в голодных кровожадных пернатых хищников.
Несчастный отец взывает, протестуя в отчаянии: “Я не хотел этого! Я не хотел этого!”, но хищные птицы с громким клёкотом проносятся над его головой, словно насмехаясь над ним».
kapetan_zorbas: (Default)
(эта серия путевых заметок не имеет никакого отношения ни к Казандзакису, ни к эллинистике в целом; автор здесь признаётся в любви к тому месту, которое мечтал посетить практически всю свою жизнь и потому не удержался от пространных зарисовок своей осуществившейся мечты)

Путешествуя из Дублина (с востока страны) во второй по величине город Ирландии Корк (на юге) и проезжая графство Типперэри, любой турист просто обязан сделать остановку в городке под названием Кашел, ещё одном культовом для ирландцев месте.

Сам городок весьма скромен: на фото выше можно увидеть его главную площадь, а ниже – главную же улицу.

Тем не менее, место это своей историей уходит в глубину веков. Главная и единственная его достопримечательность – скала Кашел, ещё одна резиденция древних королей Ирландии, ставшая со временем одним из национальных религиозных центров. Вот так вот поистине убийственно выглядит замок, венчающий эту скалу.

Первое укрепление на этой возвышенности появилось в IV в. н. э., а в 450 году н. э. сюда прибыл святой  Патрик, крестивший местного короля. По легенде во время церемонии из рук святого Патрика выпал тяжёлый и заострённый в основании крест, который пронзил королю ногу, но последний сдержался и не издал ни звука, посчитав это необходимой частью церемонии.

Сохранившиеся по сей день и образующие вроде бы единый ансамбль постройки на скале Кашел на деле принадлежат к разным историческим периодам. Большинство сохранившихся зданий этого комплекса относятся к XII-XIII векам. Наиболее древнее сооружение это т.н. Круглая башня, высота: 28 метров, год постройки: приблизительно 1100 г.  

Немного позднее скала с тогдашним королевским замком была передана в собственность церкви, которая начала строительство кафедрального собора, завершившееся к 1234 году. С этого момента структура собора-замка остаётся неизменной.

Масштаб сооружения просто поражает. Поражает, но опять-таки не давит – практически все постройки в Ирландии, кажется, и не преследуют этой цели. Прогулка под этими сводами рождает ощущение некоего уюта, отсюда совершенно не хочется уходить, особенно когда замираешь перед древними артефактами - в благоговении перед упорством и чувством вкуса строителей тысячелетней давности.
Read more... )



Дорога из Кашела в Корк ведёт мимо ещё одного очаровательного местечка под названием Кэр (в русскоязычных источниках он иногда фигурирует как Кахир). Городок этот славен своим превосходно сохранившимся замком, датируемым 1142-м годом и ныне, как и Кашел, переданным в собственность государства и открытым для посещений туристами.

Атмосфера тут самая идиллическая: минимум автомобильного движения, одна-две улочки с двух-трёхэтажной старой застройкой, замок стоит на речушке, потому тут постоянно слышится журчание воды и клёкот водоплавающих птиц.
В ожидании автобуса до Корка мы зашли в местный паб, запомнившийся нам следующим диалогом:
- Здравствуйте. Мы бы хотели по бокалу вина. Какое у вас есть?
- Э... гм… У нас есть красное… И... белое.
Точь-в-точь как в известной английской эксцентрической комедии «Типа крутые легавые». Уже очень скоро мы поняли, что первая половина этого фильма – до начала детективной истории – на деле вовсе никакая не комедия, а самая настоящая документалка.
***

Шоссе М8, ведущее из Дублина в Корк, вообще проходит по чрезвычайно живописным местам. Сделать остановку тут хочется далеко не только в Кашеле и Кэре, но практически в каждом попадающимся на пути городке, поскольку понимаешь, что где бы ты ни остановился, тебя ждёт знакомство с чем-то невероятно древним. Вот, например, еще один городок на этом шоссе – Фермой, редко упоминаемый в стандартных путеводителях, но славный останками древнего аббатства, живописной рекой Блэкуотер, по которой тут устраиваются гребные регаты, и поэтическим фестивалем. Кроме того, тут проживает легендарная для Ирландии личность: Майкл Флэтли. О его рекордных достижениях в области ирландских танцев немало написано даже в русскоязычной Википедии, но, как говорится, лучше один раз увидеть…

Практически все танцы Ирландии лишены проявления какой-либо сексуальности, ведь их истоки – это боевые пляски воинов с целью напугать противника, что прекрасно и иллюстрирует вышеприведённый ролик.
***
 
После красот ирландской глубинки местные крупные портовые города и центры промышленности каких-то сильных эмоций не вызывают. Конечно, они прекрасно приспособлены для комфортной и приятной жизни, но от их вида дух не захватывает. Планируя поездку по Ирландии, следует держать в уме, что главные красоты страны расположены за городской чертой. После посещения Ньюгрейнджа, Кашела или Кэра промышленный Корк производит впечатление обычного уездного города N, хотя и в нем есть на что полюбоваться, ибо первые упоминания о нём относятся аж к VI веку.
(Корк, мост святого Патрика через северный рукав реки Ли)

Центр Корка выгляди весьма недурно, временами, благодаря двум каналам и куче мостов, напоминая голландские городки.
Некоторые кварталы построены прямо на воде, что придаёт им вид очередной Северной Венеции. Застройка, правда, типовая, без всякого «огонька».
Более всего запоминается главная улица города, также носящая имя святого Патрика, - в первую очередь, благодаря интересным фонарям, напоминающим то ли мачты, то ли носы кораблей.
Но подобных улиц в Корке совсем немного – город, преимущественно, индустриальный, отдельно известный своим очень крупным грузовым портом.

Несмотря на древнейшую историю Корка, основные культовые сооружения города – церковь святой Анны, собор святого Финбарра (на фото выше) и церковь Святой Троицы (на фото ниже) - построены относительно недавно, в XIX веке, но все - в неоготическом стиле, другого стиля в Ирландии, кажется, не приемлют. Внутренний интерьер каждой из них поражает своей лаконичностью и в то же время элегантностью.
Хотя Корк и известен различными мероприятиями мирового уровня – от международного джазового до кино-фестиваля – вечерний досуг местных, как и везде по стране, сводится к пабам. Поскольку Корк не является местом слишком уж активного притяжения туристов, то и упора на ирландский фолк и танцы тут по-минимуму – люди здесь предпочитают потягивать пивко под классику рока и блюза. В каждом питейном заведении играют весьма достойные кавер-бенды. На лучшем, на мой взгляд, пабе города под названием Gallaghers даже установлена вот такая табличка, свидетельствующая о том, что по стандартам самого Джеймса Джойса этот паб может считаться абсолютно аутентичным. 
Как я уже говорил, в последнее время в Ирландии отмечается возрождение локальных пивоварен, долгое время задавленных империей «Гиннесс». В частности, на рынке Корка и его окрестностей сегодня выделяется местная пивоварня Franciscan Well, при которой располагается очень большой beer garden и, по аналогии с «Гиннессом», музей. Пивоварня предлагает широкую линейку лагеров, элей и стаутов – все очень достойного качества.
В мае 2008-го года эта пивоварня была отмечена наградой журнала Food and Wine Magazine в категории «Лучшая ирландская мини-пивоварня». Так что если вдруг увидите где продукцию с этикеткой Franciscan Well, берите не раздумывая.

А вот путешественнику-гурману, да ещё и равнодушному к пиву, в Ирландии, пожалуй, делать нечего. Меню практически каждого кафе-ресторана (правда, рестораны высокой кухни я в расчёт не беру, но за исключением Дублина в Ирландии их и нет) весьма скудно, обычно не более десяти позиций: традиционное Irish stew (т.е. рагу из баранины или говядины), fish-n-chips (треска в панировке с картошкой-фри), стейки, ребра, куриное филе или крылышки, сэндвичи, пицца и всеми тут любимые бургеры. И два вида супов: chowder (густая похлёбка из рыбы или моллюсков) и овощной суп-пюре – последний во всех ресторанах почему-то именуется «суп дня», но ни разу за две с половиной недели в Ирландии другого «супа дня» нам отведать не довелось. Картошка-рыба-мясо – вот и весь традиционный рацион этих совершенно простых людей, помнящих о страшном Великом голоде. В этом плане крупные российские города, где в любой даже номинальной кофейне меню куда более разнообразно, выглядят предпочтительнее. Чем не повод для гордости? 
Рок-концерты проходят вот в таких вот уютных помещениях, часто создавая атмосферу некоего квартирника. Причём, что любопытно, дряхлые старцы сидят тут наравне с молодежью и не убегают в ужасе при звуках «Стоунз» или «Криденс». Правда, при случае не упускают возможность поделиться ценным жизненным опытом. Когда я протиснулся к барной стойке, чтобы заказать себе пинту лагера, один из таких дедов немедленно порекомендовал мне взять именно то, что он сейчас пил – густой стаут Murphy’s (тоже местный напиток, который в графстве Корк варят с 1856-го года). Я объяснил ему, что лагер мне более по душе, поскольку «Мёрфис» нахожу горьковатым.
- Ну, так то для настоящих мужчин, - хмыкнул дедуля, явно гордый своим алко-превосходством.
 
 
kapetan_zorbas: (Default)
(эта серия путевых заметок не имеет никакого отношения ни к Казандзакису, ни к эллинистике в целом; автор здесь признаётся в любви к тому месту, которое мечтал посетить практически всю свою жизнь и потому не удержался от пространных зарисовок своей осуществившейся мечты)

Мегалиты Ньюгрейндж являются одной из главных достопримечательностей Ирландии, своей историей уходя в немыслимую старину – возраст этого докельтского сооружения составляет не менее 5 тысяч лет, что делает его одной из древнейших сохранившихся построек в истории человечества, старше Стоунхенджа и египетских пирамид. Этот уголок Ирландии, расположенный километрах в сорока на северо-запад от Дублина, вообще наиболее чтим местными жителями, поскольку в 1690-м году в долине местной реки Бойн решалась судьба ирландской независимости, с неутешительным для ирландцев результатом. 

Обо всём этом и многом другом мы узнали от нашего экскурсовода, по совместительству преподавателя и ученика профессора О’Келли, главного специалиста по этому комплексу, осуществившего те исследования, что и дали известную нам ныне информацию по Ньюгрейнджу. Лекция была обширной, охватывая период от ирландского неолита до поражения Якова II в ходе битвы на реке Бойн. Но меня в тот момент, если честно, больше занимал вопрос невероятной информационной плотности этой лекции. С этой проблемой сталкивается любой устный переводчик и переводчик англоязычных фильмов-телепрограмм: как при дубляже ухитриться сжать исходную фразу раза так в два, не потеряв при этом, естественно, не только смысловой стержень, но и многочисленные нюансы? Те споры, что регулярно бурлят в Рунете касательно якобы «неправильных» переводов фильмов, что крутят в кинотеатрах (напомню, что все переводчики в этой сфере работают с монтажными листами, а вовсе не «снимают» речь на слух), часто обусловлены именно этим обстоятельством так называемой «укладки». Когда же речь заходит о научных лекциях, то внутренний переводчик во мне приходит в натуральное отчаяние, поскольку такие тексты и сами чрезвычайно плотны, так ещё и наговариваются носителями языка с такой быстротой, с которой у нас справляются, пожалуй, только мастера разговорного жанра. Будь я сейчас снова пятикурсником, моя дипломная работа была бы посвящена именно этому вопросу: ведущая роль англоговорящих стран в информационную эпоху, обусловленная возможностями английского языка в части уплотнения информационного потока, когда за единицу времени носителю этого языка удаётся передать и обработать несравненно большее количество информационных единиц. Безусловно, многие языки обладают таким резервом. Мне в своё время попалась на глаза статья, где автор-эллинист вполне убедительно показывал, что как древне-, так и новогреческий язык благодаря своей системе словообразования вполне мог бы стать международным, поскольку по структуре своей прекрасно приспособлен для довольно-таки лаконичного формирования неологизмов. Как, впрочем, и русский язык, доказавший это в 20-е годы прошлого века. Однако падежная система, спряжение глаголов и другие громоздкости (по сравнению с английским), несомненно делающие язык стилистически да и просто аудиально богаче, для скорости передачи информации оказываются весьма существенным барьером. Кроме того, что в той же Греции, что в России в языковой сфере очень сильны консервативные настроения, когда вопрос сохранения языковых норм является чуть ли не вопросом спасения национальной идентичности; в англоязычных странах такого рода тенденции выражены не столь сильно. Можно долго и бессмысленно спорить о том, стоит ли держаться за эту лингвистическую идентичность и так называемую красоту языка (абсолютно субъективную категорию), но то, что гибкость английского и его большая свобода от условностей позволяют быстрее и проще адаптироваться к постоянно меняющейся информационной среде, - несомненный факт. 

И ещё один момент: нигде прежде я не встречал такого количества лингвистических шуток. Порой складывалось впечатление, что главная юмористическая тема у местных это подтрунивание над произношением… нет, не иностранцев и даже не носителей языка из других стран, а жителей соседних графств! Что заставило меня задуматься о том, сколько нервов тратят мои соотечественники на абсолютно надуманную в информационную эпоху проблему произношения. Всем, например, памятна история с министром спорта В.Мутко и его спичем «от чистого сердца», ставшего интернет-мемом. Из всего моего продвинутого в плане английского языка окружения я был, пожалуй, единственным, кто над этим не глумился, хотя по роду занятий мне вроде бы положено. Меня же скорее раздражала надменность критикующих – как раз из-за такого характерного для России снобизма, укоренившегося, скорее всего, благодаря некогда привилегированному статусу тех, кто мог стажироваться за рубежом и общаться с носителями, многие студенты до сих пор страдают от языкового барьера. Над Мутко весело смеялся и один из моих учеников, который – вволю отсмеявшись – потом сам же боялся открыть рот, чтобы не совершить какую-нибудь ошибку. Но если вы не лингвист и не переводчик, то ваша задача при общении на иностранном языке – это всего лишь адекватная передача информации, и Мутко, хоть и коряво, но донес её – причем донес до аудитории, в составе которой имелись и арабы с индийцами, от произношения которых и мне временами становится не по себе. Поясню свежим примером: вот послематчевое интервью Жозе Моуринью, нового главного тренера «Манчестер Юнайтед». Эту иллюстрацию я выбрал не потому, что являюсь горячим поклонником «красных дьяволов», но потому что Жозе прежде, чем стать успешнейшим тренером, работал в Португалии устным переводчиком (!) при английском тренере. 
К Ньюгрейнджу мы подъехали ранним утром. Стояла необычайная тишина: в округе совсем мало дорог, которые вдобавок не слишком широки; до самого горизонта бесконечные поля, занятые бесконечными же овцами и коровами, коих в этой стране точно больше чем людей. По свежепостриженной траве с вкраплением кольца древних мегалитов гулял лёгкий ветерок, традиционно неся с собой водную взвесь.  
Умиротворение в сочетании с трепетом перед встречей с немыслимой древностью.
Низкий вход в могильник. Что означают выдолбленные на этих камнях орнаменты, не знает никто. Предположительно символизируют цикл жизни. Данное предположение связано с тем, что в период зимнего солнцестояния солнечный луч, проникая сквозь этот узкий проход, прямой стрелой пробивается к самому сердцу комплекса, что с помощью электричества демонстрируется потрясённым туристам в остальные дни. Т.е. замысел постройки еще и астрономический.   
И рядом же бесконечные пастбища. 
Ирландия издавна славится своим экологически чистым сельским хозяйством, потому неудивительно, что в промежутке между посещением двух памятников своей славной истории местные предлагают туристам отобедать на самой обыкновенной ферме. 
Животные - что на фермах, что на окрестных пастбищах - выглядят весьма упитанно. 
Вообще, климат здесь хоть и не способствует пляжному туризму, но зато невероятно благодатен для растительности и, соответственно, животноводства. Никаких экстремальных колебаний температуры: летом она редко поднимается выше +20, а зимой редко же опускается ниже +5. Т.е. в стране круглый год температура стоит в относительно узком и тёплом диапазоне с обилием осадков. Неудивительно, что неофициальное название Ирландии – Изумрудный остров.
***
От Ньюгрейнджа рукой подать до холма Тара, в древности столицы Ирландии и места коронации Верховных королей. Сегодня же от всего этого осталось лишь несколько окружённых земляными валами площадок.
С холма Тара открывается прекрасный обзор на долину реки Бойн, где тут и там можно разглядеть старинные замки и особняки.
Один из них – Слейн-касл, отдельно знаменитый концертами, регулярно проводимыми на его территории. В разные годы тут кто только не выступал: от «Роллинг Стоунз» до Мадонны. Площадка для выступлений и в самом деле замечательная: масса пространства и потрясающие виды. Самым удачным же, на мой взгляд, концертом здесь является выступление U2 1-го сентября 2001-го года.

О группе U2 разговор особый. С одной стороны, на их концерты в Ирландии невозможно попасть, билеты на них разлетаются за считанные часы, а народ съезжается со всего света – как же, посмотреть на любимую группу в месте её зарождения (в замке Слейн был также записан очень важный для мирового становления группы альбом 1984-го года Unforgettable Fire). С другой, поразительно, как сами ирландцы в массе своей равнодушны к одному из самых известных мировых явлений, когда-либо возникавших в их стране. За те несколько дней, что я провёл в Дублине, мне ни разу не попадалась на глаза футболка с принтом этой группы, ничего с такого рода атрибутикой не продавалось в крупных магазинах, ни разу не услышал я, чтобы их песни звучали в местных пабах, а одна кабацкая группа в Корке, отлично игравшая песни «Роллингов» (очень, кстати, тут любимых), на моё предложение – после того, как я разговорился с ребятами на правах старого фаната великих дедов, громко подпевавшего каждой услышанной песне – сыграть уже наконец что-нибудь из U2, удивлённо переглянулись и признались, что они не умеют играть ни одну из песен последних. Причём понятно, что дело тут было не в какой-то дикой сложности музыкального материала – песни U2 весьма просты, что признают сами их авторы – просто местным, похоже, даже в голову не приходило разучивать эти песни для своих выступлений. Удивлённый этим игнорированием, я в итоге не удержался и вывалил одному из наших гидов, молодому и вполне себе продвинутому уроженцу графства Керри, своё недоумение по этому поводу. 

- Знаешь, в чём отличие между Богом и Боно? – спросил меня он. – Как поговариваем мы, ирландцы, разница в том, что Бог не считает себя Боно. 
- То есть всё дело в личности фронтмена? Но ведь U2 – самый популярный массовый продукт, что когда-либо выходил из этих мест, за исключением разве что «Гиннесса». Если бы у нас в России была такая группа, которая 30 лет покоряла вершины хит-парадов по всему миру, а её лидер бы ручкался с президентами всех стран мира и даже с Римским Папой, то изображение этого коллектива наверняка красовалось бы на каждой второй чашке или футболке в Москве. Это были бы герои на все времена.
- Они отличные ребята, спору нет. Но почему они поют про африканских детей? Почему не про ирландских?

Вот оно! Похоже, всё дело в том, что U2, став международным феноменом и утеряв со временем свою «ирландскость» в обмен на космополитичность, перестала так уж сильно интересовать своих соотечественников, этих истовых националистов. Чем-то похоже на ситуацию с теми русскими и советскими литераторами (например, с Набоковым, Солженицыным или Бродским), что получили мировое признание заграницей, предварительно эмигрировав туда, но не ставших в итоге безоговорочными авторитетами для бывших своих соотечественников, которых иностранное признание скорее настораживает. 

Меня же лично всегда удивляла подобная национальная зашоренность. Не понимаю, как можно равнодушным взглядом смотреть (а точнее, равнодушным ухом слушать) столь удачный концерт, как уже упоминавшееся  выше выступление U2 в Слейн-касле. Учитывая, что за несколько дней до этого Боно похоронил отца, в самой атмосфере концерта чувствуется некая исповедальность, повышенная эмоциональность, особенно пронзительная при исполнении, на мой взгляд, лучшей песни из тех, что были написаны в 80-е, полной какой-то необыкновенной воздушности и полёта… как по просторам ирландской глубинки, так и по местным улицам, с названиями или безымянным.  
Холм Тары также полнится различными каменными изваяниями. Вот одно из них, так называемый «камень Фаль»:

Фаль не имеет никакого отношения к фаллосу – это слово восходит то ли к «изобилию», то ли к «знанию» на ирландском языке. Тем не менее, наш учёный гид всё равно пытался списать форму этого камня на культ плодородия, но честно говоря столь фрейдистский подход к памятникам древности лично у меня не вызывает большого доверия. В самом деле, не знай мы христианского отношения к половому вопросу (допустим, не осталось у нас никаких литературных источников), не начали бы мы строить аналогичные фаллические теории касательно рвущихся в небо шпилей соборов или их полукруглых куполов? 

Местная и типичная для Ирландии церквушка: открытый погост, аскетичное оформление интерьеров, балочный потолок и красочные витражи, расписанные только с внутренней стороны. 
По легенде здесь в 432 году проповедовал святой Патрик. А эта статуя вроде как стоит на месте камня, на котором происходила коронация Верховных королей.

В целом же, Тара, будучи священным для каждого ирландца местом, на иностранца глубокого впечатления не производит.
***
Вернувшись вечером в Дублин, мы решили разведать новый район, примыкающий к Большому каналу. Некогда это была сугубо индустриально-портовая зона, нынче же в связи тем, что крупнейшие мировые IT-корпорации разместили в Дублине свои штаб-квартиры, эта часть города отличается застройкой в стиле хайтек. Я не большой любитель зданий из стекла и бетона, но уж если они неизбежны, то пускай хоть воплощают в себе те моменты, которые не под силу камню. Ниже одно из моих любимых такого рода зданий - дублинский конференц-центр, напоминающий наклонённую бочку. 

 
 

kapetan_zorbas: (Default)
(эта серия путевых заметок не имеет никакого отношения ни к Казандзакису, ни к эллинистике в целом; автор здесь признаётся в любви к тому месту, которое мечтал посетить практически всю свою жизнь и потому не удержался от пространных зарисовок своей осуществившейся мечты)

Первое, на что обращаешь внимание в Дублине, это необыкновенный, чрезвычайно своеобразный воздух. Всегда в своих путешествиях я именно так начинал знакомство с новым городом – глубоким вдохом сразу по выходу из аэропорта. Далеко не все города обладают для меня такой «меткой»: горячий, полный аромата раскалённых древесных смол и хвои и так любимой в Греции приправы орегано, воздух Афин сразу настраивает на соответствующие впечатления, вытаскивая из глубин памяти сопутствующие образы. Полон обещаний воздух на взлетно-посадочной полосе Зальцбурга, неся альпийскую свежесть с близлежащих гор. Первый глоток сурового холодного воздуха Стокгольма рассказал мне поболее многих путеводителей, тогда как абсолютно стерильный, безвкусный воздух Мюнхена в определенном смысле помешал отыскать очарование и характерный стержень этого города. Дублин же врезался в память сразу: чистейший благодаря буйству растительности и очень влажный воздух, часто превращающийся в пелену из мельчайших брызг… И непрестанно гудящий клёкотом чаек. Удивительно, но такого птичьего буйства я прежде не встречал ни в одном приморском городе – чаек в Дублине, кажется, не меньше, чем людей, и живут они в здесь отнюдь не на птичьих правах: непринуждённо расхаживают по тротуарам, моментально присаживаются на освободившиеся столики летних кафе, им уступают дорогу водители и пешеходы, а по ночам от их бесед бывает сложновато заснуть.

Дублин моментально располагает к себе, он подобен старому знакомому – ты вроде бы в городе впервые, но абсолютно не чувствуешь здесь себя чужаком, ведь характерная георгианская архитектура и огороженные металлическими оградами цоколи так хорошо знакомы по тысячам английских фильмов. Все эти укоренившиеся поп-образы и клише, как то ирландский фолк, изображение клевера и арфы, «Джеймсон» и «Гиннесс», Джеймс Джойс, Сэмуэль Беккетт, лавиной обрушиваются на тебя с самого первого дня. Мост имени Беккетта – такой же авангардный, как и творчество этого Нобелевского лауреата –  встречает путешественника на въезде в город из аэропорта.

Ну и знаменитый шпиль, памятник свету. На первый взгляд он кажется инородным телом на главной улице Дублина, О‘Коннелл-стрит, но уже через несколько дней к нему не просто привыкаешь, а даже проникаешься некоей симпатией – такое же впечатление произвёл на меня считающийся уродливым центр Помпиду в Париже, абсолютно вроде бы не вписывающийся в османовскую застройку французской столицы, но уже очень скоро, пресытившись несколько однообразным великолепием этой застройки, начинаешь ценить это странное инородное тело, как бы разбавляющее собой классическое единообразие и посему позволяющее лучше оценить отдельные элементы, которые в противном случае просто наслаивались бы один на другой.

Грозное серое небо и постоянные осадки (за первый день пребывания я 8 раз угодил под дождь, довольно скоро бросив подобные подсчёты, бессмысленные в этой стране) вовсе не вгоняют в меланхолию, поскольку город в связи со своей преимущественно малоэтажной застройкой нисколько не давит и не производит впечатление муравейника, а атмосфера в Дублине весьма располагает к весёлому времяпрепровождению, ибо город очень музыкален: на каждом углу в центре сидит какой-нибудь гитарист, достойно играющий прекрасные блюзы, из многочисленных туристических центров гремит фолк, а из каждого паба - рок-н-ролл. Правда веселье это длится строго по расписанию: после 24:00 в будний день усталому путешественнику, только что прибывшему в город, практически негде нормально поесть и совершенно немыслимо что-либо выпить, поскольку алкоголь тут наливают только в пабах, а после полуночи практически все они работают только на выход, потому, к моему невероятному удивлению, знакомство с местным пивом пришлось отложить до следующего дня.   

Несмотря на то, что история Дублина насчитывает более тысячи лет, ныне это, в первую очередь, город Джеймса Джойса. Разумеется, местные жители слишком горды, чтобы считать, что с точки зрения мировой культуры самое главное событие жизни их города случилось относительно недавно, да и то – благодаря писателю-эмигранту. К слову, Джойс, гордившийся тем, что если вдруг Дублин исчезнет с лица земли, то полностью восстановить город можно будет по «Улиссу», писал те главы своего знаменитого романа, что посвящены именно городским зарисовкам, сугубо по картам и собственной памяти – из Триеста и Парижа. Схожая участь постигла и ученика Джойса, ходившего некоторое время в помощниках великого ирландца, - Сэмюэля Беккета, так же большую часть жизни прожившего заграницей, и вдобавок написавшего свои самые знаменитые работы на чужом для себя языке. Тем не менее, в честь обоих классиков в Дублине нынче названы мосты через прославленную Джойсом Лиффи… Очень скромную речушку, надо сказать. Так вот, о Джойсе, кроме одноимённого моста, по городу масса напоминаний: практически весь маршрут Леопольда Блума отмечен на зданиях Дублина соответствующими мемориальными досками, ну и очень удачный памятник писателю в начале Тэлбот-стрит, на пересечении с местной Тверской, то бишь О’Коннелл-стрит. Удачный в том, что прекрасно передаёт суть писателя и его кредо: отчасти позёр, истинный горожанин и в чём-то, как сказали бы ныне, хипстер как бы снисходительно, но при этом очень естественно взирает на вдохновившие его улочки.

Read more... )
 
kapetan_zorbas: (Default)
Последние на текущий момент данные с места раскопок

(а этот фрагмент основывается на материалах пресс-релиза музея Акротири, выпущенного в июне 2016 года за подписью директора этого музея Х.Думаса)

Акротири: факты и вымысел

Акротири - это поселение бронзового века, расположенное на вулканическом острове Санторин (Тира) и разрушенное в результате извержения вулкана приблизительно в 1615-м году до нашей эры. Говоря об Акротири, необходимо иметь в виду, что научные данные об этом месте постоянно пополняются, поэтому продолжение раскопок – вопрос чрезвычайной важности. В настоящее время наше представление об Акротири основывается на ископаемых находках, теориях и часто просто догадках.

Первые упоминания о доисторических древностях на Санторине восходят к первой половине ХIХ-го века и были сделаны командой Научной экспедиции в Морею. Далее, в 1866-м году французский инженер Фердинанд де Лессепс, руководивший строительством Суэцкого канала, для укрепления стен канала использовал вулканический пепел из карьера Алафузос на противоположном от Тиры острове Тирасия. В результате этой операции были обнаружены остатки поселения бронзового века.

(границы разлома, случившегося в результате грандиозного извержения)

Незадолго до начала Второй мировой войны греческий археолог, профессор Спиридон Маринатос выдвинул теорию о том, что закат минойской цивилизации на Крите стал следствием извержения вулкана Санторин. В 1967-м году под эгидой Афинского археологического общества он начал раскопки в Акротири, где обнаружились многоэтажные здания, улицы и площади города позднего бронзового века.

Город этот находился в зените своего могущества, когда был полностью погребен под толстым слоем пемзы и пепла, выброшенных при извержении вулкана Санторин (около 1615 г. до н.э.). Это извержение, по оценкам, было в четыре раза мощнее извержения вулкана Кракатау, случившегося в 1883-м году. Крупные архитектурные памятники и хорошо сохранившиеся фрески породили сравнения с римскими Помпеями, которые также были разрушены в результате извержения вулкана - Везувия в 79 году нашей эры.

Факты о минойской цивилизации

Какой была минойская цивилизация?

Read more... )

Заключение

В настоящем посте была кратко рассмотрена история легенды об Атлантиде, версия сторонников её нахождения в Атлантическом океане, санторинская версия и последние археологические данные, которые несколько охлаждают оптимизм сторонников второй версии.

1) Итак, в наши дни можно со всей определенностью сказать, что на дне центральной части Атлантического океана и, в частности, на срединно-океаническом подводном хребте погрузившейся Атлантиды нет. История возникновения цивилизации на нашей планете сейчас также достаточно хорошо известна. Цифра 9000 лет до эпохи Солона слишком велика даже для истории Двуречья и Египта. Дата гибели Атлантиды, по Платону, на семь тысячелетий древнее времени первой династии фараонов и на пять тысячелетий раньше поселений в различных частях Верхнего и Южного Египта. Описания Платона свидетельствуют, что Атлантида существовала в период бронзового века. Но самые древние бронзовые изделия относятся к IV тыс. до п. э., спустя 6000 лет после даты Платона. Эти чрезвычайно существенные противоречия позволяют полностью отринуть первую теорию и буквальное следование текстам Платона. 

2) Археологические раскопки и геологические исследования в Восточном Средиземноморье открыли единственную неизвестную ранее крупнейшую культуру и установили причину упадка одного из центров минойской цивилизации в результате грандиозного извержения Санторина, по последним данным в 1615 г. до н. э. Примечательно, что египтяне и греки не могли видеть Атлантиду Платона, а вот минойцев – вполне. Древние греки с огромным уважением относились к мифическому царю Миносу и останкам минойской цивилизации, но о величественной Тире (Санторин), крупнейшем центре торговли и культуры этой цивилизации, ни у кого ни строчки – только у Платона. Очевидно, что греки времен Платона ничего не знали о Санторине, что могло бы показаться странным, учитывая размах построек острова, но в контексте бесследной гибели городов этого острова неудивительно, так что для последующих поколений отголоски этой великой культуры вполне могли бы составить ядро мифа о могучем древнем государстве. Сама Атлантида, подвергшаяся разрушению, в таком случае оказывается в 10—20 раз меньше по размерам, чем о ней писал Платон, что типично для гиперболических приукрашиваний того времени, да и просто механизма «испорченного телефона». Соответственно,  катастрофа произошла не 12 тыс. лет назад, а всего лишь 3,5 тыс. лет назад.

3) Последние данные с раскопок на острове Санторин несколько сбивают накал пафоса сторонников 2-й теории, которые так же склонны к спекуляциям и удобным для себя толкованиям мифов народов мира. Тот же Резанов не удерживается от того, чтобы приписать Санторину статус центра не только минойской цивилизации, но и колыбели всей средиземноморской культуры, что, очевидно, перебор.

Безусловно, мы не должны забывать о том, что истоки этой грандиозной легенды восходят всего-навсего к двум произведениям философски-поучительного характера, написанным представителем культуры, абсолютно чуждой духа исторической науки. Профессор Эко устами одного из своих персонажей, хоть и по другому поводу, но предельно ёмко характеризует такой метод реконструкции событий, данные о которых передаются по существенно «испорченному телефону»:

Вся ситуация тамплиеров – это перекрученный силлогизм. Поведи себя по-идиотски – и останешься непроницаемым в веках. Абракадабра, Мене Текел Фарес, Папе Сатан, Папе Сатан Алеппе, каждый раз, как поэт или проповедник, вождь или колдун изрекают бессмысленную бормотню, человечество тратит столетия на расшифровку этого бреда. Тамплиеры останутся вечной загадкой благодаря своим мутным мозгам. За это им и поклоняются.

Гибель санторинского центра минойской культуры явилось хоть и трагическим, но, скорее всего, сугубо локальным событием, что, впрочем, вряд ли помешало народной молве гиперболизировать это до вселенской катастрофы. И если допустить, что Платон в своих произведениях так или иначе использовал элементы этого древнегреческого коллективного бессознательного, то в свете вышеизложенных аргументов остров Санторин остаётся единственным кандидатом на роль легендарной Атлантиды, при таком предположении пусть и существенно проигравшей в масштабах.  

(осколки великого острова на закате)
kapetan_zorbas: (Default)
История «санторинского» адреса Атлантиды

(следующие главы основаны на очерке «Атлантида: фантазия или реальность?», написанном историком науки, доктором геолого-минералогических наук И.А. Резановым; на материалах этого очерка и построена вторая гипотеза из упоминавшийся уже книги «В поисках образа Атлантиды»; сам же Резанов в своём труде базируется на работах Маринатоса и Галанопулоса)

Одним из первых средиземноморское расположение Атлантиды предложил русский путешественник и ученый А.Норов, причем в то время, когда об эгейской культуре еще мало кто знал – т.е. до Шлимана. В 1854 году вышла его книга «Исследования об Атлантиде».

Мысль о том, что легендарная Атлантида находилась в районе Эгейского моря, не нова. В 1928 г. известный географ Л. С. Берг писал: «Я хотел бы обратить внимание на забытую статью нашего соотечественника академика Авраама Сергеевича Норова (1795—1869), дающего, по моему мнению, единственно правильное разъяснение этой загадки, волнующей мыслящих людей уже более двух тысяч лет... Он докладывает, что остатками погрузившейся Атлантиды является остров Крит...»

Норов писал: «Остров Крит и Родос должны были также составлять одно целое с Атлантидой; древнее имя Крита, Родоса и даже Лесбоса было общее с Кипром и называлось Счастливые острова. Известно, что древние писатели часто именовали под этим названием Атлантиду».
Норов привел убедительные возражения против версии о том, что загадочная страна Платона располагалась в Атлантическом океане. «Можно ли искать Атлантиду древних за теми Столпами Геркулеса, которые обыкновенно ставят в проливе Гибралтарском, тогда как часть земного шара за проливом Гибралтарским не принадлежит истории первобытной? Одно это рассуждение должно было удержать от подобных предположений».

Норов высказывает мысль, что Средиземное море ранее именовалось Атлантическим и приводит в подтверждение своей точки зрения ряд исторических материалов. «А еще с большим вероятием, — заключил он, — можно признать за Геркулесовы Столпы, о которых упоминается в рассказе об Атлантиде, скалы Босфора Фракийского, находящиеся при выходе в Понт Евксинский».

То, что Солон называет собственно Понтом, есть Понт Евксинский (т. е. Черное море), считал Норов, а собственно море — это Средиземное море, ранее по имени Атлантических островов именовавшееся Атлантическим.

Развивая представления А. С. Норова, Л. С. Берг высказывает свое отношение к этой проблеме: «Я поместил бы Атлантиду... в Эгейское море — на юг до Крита. Как известно, в настоящее время признают, что опускания, давшие начало Эгейскому морю, произошли, говоря геологически, совсем недавно, в четвертичное время, — быть может, еще на памяти человека... Вообще если придавать веру тому описанию Атлантиды, какое дает Платон в «Критии», то там нет ничего, что противоречило бы нашим сведениям о природе материка Эгеиды, насколько об этой природе можно составить себе представление по обломкам этого древнего материка — современным островам Эгейского моря — Хиосу, Кикладам, Криту и пр. С Критом у египтян были оживленные сношения, и от критян, носителей древней (эгейской) культуры, египетские жрецы могли заимствовать предания о катастрофе, которая на заре истории приключилась с Эгейским материком, некогда соединявшим Малую Азию с Балканским полуостровом».

В 1939 г. на страницах английского журнала «Антиквити» появилась статья Спиридона Маринатоса с изложением гипотезы, согласно которой первопричиной гибели минойской цивилизации было колоссальное извержение Санторина. Тогда же был разрушен и Крит. Обращалось также внимание на то, что описанная Платоном цивилизация, в которой интенсивно применялась бронза, напоминает минойскую цивилизацию, разрушенную за 900 лет до эпохи Солона.

Не за 9000 лет, как писал Платон, а за 900. Греческий сейсмолог А. Галанопулос обратил внимание на то, что цифры различаются ровно в 10 раз, и высказал предположение, что Солон, не знавший египетского языка и разговаривающий с египетскими жрецами через переводчика, ошибся и принял египетские обозначения цифры 100 за 1000. Но в таком случае и другие цифры, приведенные в описании Платона об Атлантиде, должны быть увеличены в 10 раз? Галанопулос проверил все измерения и пришел к заключению, что размеры страны, каналы, рвы вокруг замка, число кораблей и все другие упоминаемые в предании предметы были завышены в 10 раз. Платон, хорошо зная географию, понимал, что такое большое царство не могло поместиться в Средиземном море. Поэтому, считает Галанопулос, он переместил Столпы Геракла от Пелопоннеса к Гибралтару, а остров Атлантиду — в океан, расположенный за Пиренейским полуостровом.

Как погибла Атлантида

Единственной близкой к Атлантическому океану областью, где активно идут сейчас геологические процессы, является Средиземноморье. Однако объяснение гибели Атлантиды общим опусканием острова не может быть принято и отвергается, кстати говоря, самими атлантологами. Почему же? Да в первую очередь потому, что в опускании суши нет абсолютно ничего катастрофического. Поднятия и опускания земной поверхности, обусловленные геологическими (тектоническими) причинами, происходят практически повсеместно. Однако эти процессы идут настолько медленно, что не могут вызвать явление, хоть сколько-нибудь отдаленно напоминающее то, что мы знаем об Атлантиде.

Утопить Атлантиду «обычными», т. е. постоянно и повсеместно происходящими геологическими процессами, никак не удается. В таком случае причину гибели легендарного материка следует искать в явлениях случайных, катастрофических. Их можно подразделить на три группы: атмосферные, космические, геологические катастрофы.

Read more... )
kapetan_zorbas: (Default)
«Прежде всего вкратце припомним, что, согласно преданию, девять тысяч лет тому назад была война между теми народами, которые обитали по ту сторону Геракловых столпов, и всеми теми, кто жил по сю сторону: об этой войне нам и предстоит поведать. Сообщается, что во главе последних вело войну, доведя ее до самого конца, наше государство, а во главе первых – цари острова Атлантиды; как мы уже упоминали, это некогда был остров, превышавший величиной Ливию и Азию, ныне же он провалился вследствие землетрясений и превратился в непроходимый ил, заграждающий путь мореходам, которые попытались бы плыть от нас в открытое море, и делающий плавание немыслимым».
Платон, «Критий»

В продолжение цикла, посвящённого греческим островам, на этот раз мне бы хотелось поделиться своими впечатлениями и рассуждениями относительно чрезвычайно живописного и чрезвычайно загадочного же острова Санторин. В настоящей заметке я попытаюсь дать краткий обзор разного рода мифов, посвящённых легендарной Атлантиде, рассказать об археологическом положении дел на острове Санторин сегодня и не то чтобы доказать (что было бы чрезвычайно самонадеянно с моей стороны), но сдержанно предположить, что если за платоновским рассказом и могли стоять какие-либо реальные события – пусть даже с течением времени переданные устно с эффектом «испорченного телефона» – то такие события, скорее всего, могли относиться исключительно к Санторину.

(остров Санторин сегодня)

Легенда об Атлантиде веками будоражила воображение философов, учёных, людей искусства и любителей тайн. Умберто Эко в своей масштабной работе «История иллюзий: легендарные места, земли и страны» приводит следующие цифры: в 2004-м году в Интернете насчитывалось около 90 тысяч страниц, посвящённых Атлантиде; в мае 2010-го года в поисковой системе Google было обнаружено почти 23 миллиона проиндексированных страниц на английском языке. Список упоминаний Атлантиды на испанском достигал 1 200 000, на немецком – 1 800 000, на итальянском – 463 000, на французском – 380 000; наконец, в 1989-м году эссеист и искатель затонувших кладов Пьер Жарнак писал, что, если собрать вместе все книги об Атлантиде, можно было бы воздвигнуть памятник из более чем 5 тысяч работ. Таким образом, очевидно, что в случае Атлантиды мы имеем дело с одним из важнейших культурологических феноменов всех времён. Не оставил равнодушным этот феномен и меня.

Моя личная Атлантида

В далёком 1991-м году мне, тогда ещё школьнику советской общеобразовательной школы, взрослые из числа знакомых нашей семьи подарили книжку «В поисках образа Атлантиды». Уж не знаю, держали ли они в уме мои греческие корни или нет, но книжка эта меня моментально «зацепила», причём настолько, что я умудрился увлечь своим энтузиазмом учительницу по географии, которая, поощряя мой интерес к предмету, предложила мне подготовить доклад на целый урок на данную тему, что я с удовольствием и сделал. Сейчас, когда полки книжных магазинов ломятся от качественного научпопа авторства самых маститых учёных, уровень научности книги, что некогда потрясла моё воображение, видится чрезвычайно низким, но для советского 91-го года – когда школьные учителя, да и просто взрослые из интеллигентных семей, затаив дыхание, смотрели такой откровенно фуфловый фильм, как «Воспоминания о будущем» – «В поисках образа» выглядела довольно основательно, хотя бы потому, что обходилась без палеоконтакта.

В упомянутой книге на суд читателя выносились две гипотезы: Атлантида в Атлантическом океане и Атлантида в Средиземном море. Меня тогда, естественно, больше заинтересовала первая гипотеза – а как иначе? Гибель крупной цивилизации в результате какого-то явно космического катаклизма 11 с половиной тысяч лет назад, падение астероида или кометы, вымирание мамонтов, смена полюсов, тайны пирамид… Да чего там только не было! Для мальчишки, истово любящего чтение, то было покруче любых «Звёздных войн», и на этом фоне вторая гипотеза, повествующая о вулканическом взрыве на каком-то неведомом острове уже в историческое время, явно меркла. К ней я вернулся уже только в институте, посетив Санторин и познакомившись с работами Спиридона Маринатоса, этого греческого Шлимана, раскопавшего Акротири (город-порт на острове Санторин, подобно Помпеям «законсервированный» в результате извержения вулкана) и там же нашедшего свою смерть в результате обвала раскопок.

В настоящем посте я не собираюсь ни отстаивать, ни разоблачать гипотезы относительно образа Атлантиды, коих гораздо больше двух вышеуказанных. Лично я скептически отношусь к разного рода спекуляциям, суть которых восходит к удобному для этих спекуляций толкованию мифов народов мира – а именно такие «свидетельства» древних лежат в основе любой мало-мальски известной гипотезы касательно Атлантиды. Но, по моему скромному мнению, если и есть основания считать, что пространные и путаные диалоги Платона, составившие ядро этой мифологии, каким-то образом сумели, пускай и посредством неизбежного для устной традиции «испорченного телефона», донести отголоски каких-то реальных событий, то прототипом Платоновой Атлантиды может быть только Санторин.

Истоки легенды об Атлантиде

Итак, первое упоминание об острове-государстве атлантов восходит к двум диалогам Платона (427-347 до н.э.) «Тимей» и «Критий». В свою очередь, Платон говорит, что опирается на рассказ своего предка Солона, одного из семи мудрецов древности. Что, дескать, путешествуя по Египту, Солон узнал от жрецов храма богини Нейт в Саисе историю Атлантиды.

Read more... )
kapetan_zorbas: (Default)
(Перевод и фотографии: kapetan_zorbas; репродукции картин Эль Греко взяты с сайтов соответствующих музеев)

Эль Греко одержим желанием найти за видимым сущность, он мучит тело, вытягивает его, заливает светом, обрушивает на него свет, дабы сжечь его дотла. Беспокойный и упорный, презирающий привычные каноны искусства, увлечённый лишь своим собственным видением, художник берёт кисть, словно рыцарь меч, и пускается в путь. «Живопись, - часто говорил он, - это не техника, то есть предписания и каноны. Живопись это подвиг, озарение, действие глубоко личностное».

С возрастом вместо того, чтобы успокоиться, то есть лишиться прежнего пыла, что свойственно всем людям, Эль Греко ещё больше ожесточается. Пульс его всё учащается, а так называемое «безумие» становится всё плодотворнее. Его поздние работы – «Пятая печать», «Лаокоон», «Толедо в грозу» - уже в чистом виде пламя, там уже нет тел. Душа человека есть меч, что выхвачен из ножен – тела. И чем старше критянин становится, тем ещё дальше осмеливается идти: человек – и душа его, и тело – один сплошной меч. Тело становится всё менее материальным, оно всё более вытягивается, делаясь прозрачным, сверкающим, неземным - словно душа.

Мистики-алхимики Средневековья говорили: «Без того, чтобы сделать тела бестелесными, ничего не добиться». Эль Греко в свои поздние годы исполнил этот подвиг, замысленный алхимиками.
Read more... )
kapetan_zorbas: (Default)
(Первое посещение Казандзакисом Толедо относится к 1926 году.
Перевод и фотографии: kapetan_zorbas; репродукции картин Эль Греко и Сорольи взяты с сайтов соответствующих музеев)

Я всегда представлял себе Толедо таким, каким его изобразил во время грозы Эль Греко: высоким, аскетичным, стегаемым молниями, в то время как шпиль знаменитого готического собора, шпиль души человеческой, пронзает низкие облака. Одна сторона города, с его башнями, стенами и домами, светится в синих отблесках, а другая, полностью чёрная, проваливается в хаос. В моей голове Толедо всегда возникал неизменно с духом Эль Греко: светлый и статный с одной стороны, темный с другой, неприступный, раскинувшийся на вершине стремления, откуда, по словам одного византийского мистика, начинается не безмятежность, но божественное помешательство.

(Знаменитый «Вид Толедо» (1596—1600) и реальный вид города сегодня – изменений не слишком много)

Но когда я добрался до Толедо и начал подниматься по его узким улочкам, было тихое прелестное утро, женщины возвращались со знаменитой арабской площади Сокодовер с корзинами полными зелени и красных перцев, тяжелые колокола собора ударили глубоким усталым голосом, двери залитых светом домов были распахнуты, а в прохладных двориках девушки поливали цветы в узорчатых горшках. Я ожидал грозной встречи в виде молнии, пожара или великой идеи, но она приняла образ лёгкого весеннего ветерка; так часто бывает.

(Сокодовер, главная площадь города)

Жаль, что  в знаменитых древних городах мы ищем живописные руины или романтическое запустение и сплошь яркие декорации, которым так радуется наше поверхностное воображение. Крайне сложно взглянуть на какое-либо место своими глазами, когда до тебя тут успел побывать какой-нибудь великий поэт. Так называемая «Испания» это выдумка нескольких поэтов, художников и восторженных туристов; с тех пор коррида, мантильи, кастаньеты, цыгане Гранады, сигары Севильи и сады Валенсии будоражат фантазию.

Я силюсь избавиться от этого ига. Как сказано в житиях, у человека на плечах сидят  два невидимых духа: на правом – ангел, а на левом - демон. Тем утром я ощутил, как эти двое рассматривают и обсуждают Толедо.

(Мост Алькантара)

Демон, поджав тонкие губы, саркастично процедил: «И это тот имперский город, знаменитый Толедо, который мы так жаждали увидеть? Вот это тяжёлое перегруженное здание – тот самый знаменитый собор? Вот этот пыльный обшарпанный мост – тот самый великолепный Алькантара?  Вспомни города, от чьего вида наше сердце затрепетало - Иерусалим, Миконос, Москву! Вспомни Самарканд и Бухару! Вспомни Ярославль, Новгород и Ассизи! А теперь гляди и не дай романтическим чувствам обмануть себя. Какие тут вонючие улицы, какие страшные женщины, нестерпимые толпы туристов, какая скука! Пошли отсюда!»

А ангел тихим и нежным голосом шептал мне в правое ухо: «Пойдем смотреть Эль Греко».
Read more... )
kapetan_zorbas: (Default)
В рамках небольшого «испанского» цикла, который я предпринял вдогонку недавнему посещению Кастилии, в этом посте я хоть и отойду от главной темы моего блога, но всё-таки останусь в русле испанской культуры конца XIX-го – начала XX-го века, столь интересовавшей Казандзакиса. Мне просто захотелось рассказать об одном из любимых моих художников, практически не известном в России, как, впрочем, и многие другие деятели искусства этой страны, ставшей – в связи с режимом Франко и соответствующим ограничением каналов связей – своего рода terra incognita для жителей бывшего СССР. Достаточно посмотреть на карту Мадрида и названия его улиц: присутствующие в них имена собственные мало что говорят русскому уху (сравнить, например, с центром Парижа или Лондона, топонимика которых говорит нам зачастую поболе московской или питерской).

Года два назад, очутившись ненадолго в Валенсии, я заглянул в местный музей изящных искусств; это был не самый интересный музей в моей жизни: ряд классических портретов, державно-имперские полотна – словом, типичный второразрядный музей, укомплектованный по принципу «что не успели разобрать другие». Но вдруг мой взгляд упал на один импрессионистский пейзаж, столь необычный в этом храме классицизма. Сегодня принято считать, что произведение искусства нужно «распробовать»; апологеты современного искусства настаивают: без предварительной инструкции от специально обученного искусствоведа «правильное» понимание подчас невозможно. Но в тот момент простое чувство красоты подсказало мне, что передо мной настоящий мастер. Я запомнил его имя, порылся в Интернете, и точно – некий Хоакин Соролья, доселе мне абсолютно неизвестный, оказался не каким-то там уездным художником, но одним из самых известных живописцев своего времени, кавалером ордена Почётного легиона (это при живых-то французских импрессионистах), чьи выставки в главных городах Западной Европы и Северной Америки пользовались огромным успехом.

(Автопортрет, выполненный под влиянием автопортрета Веласкеса, 1904)

Поэтому в феврале этого года, когда мне довелось оказаться в Мадриде, я первым делом решил посетить дом-музей художника, хранящий самую богатую коллекцию картин Сорольи, и тут меня ждало уже настоящее потрясение: никак не ожидал, что за забором особняка, располагающегося в довольно шумном современном районе, скрывается самый настоящий андалусийский оазис.

(На входе в музей посетителя встречает апельсиновое дерево и изразцовые лестницы со скамьями в так называемом стиле «мудехар») 


(Сад при доме, разбитый самим Сорольей, решившем воспроизвести тут подобие андалусийских садов, которые он неоднократно изображал на своих картинах в ходе многочисленных поездок в Севилью и Гранаду)

Read more... )
kapetan_zorbas: (Default)
Вторым пророком испанского возрождения стал Анхель Ганивет, полная противоположность Хоакину Косте, не арагонский лев, а страстный и сладкоголосый соловей Андалусии.

Анхель Ганивет родился в чувственной Гранаде. Худощавый, смуглый, с древней арабской утончённостью, ещё совсем молодой, с книгой в кармане, – почти всегда это был Вергилий или Гораций, – он тихо обсуждал философские или политические вопросы в жарких садах Альгамбры.

В двадцать лет он приехал в Мадрид, где познакомился со столичной аристократией духа. Когда в кафе «Леванте», что неподалёку от Пуэрта-дель-Соль, он открыл рот и заговорил, все его друзья слушали с наслаждением, дивясь его мудрости и сладости его голоса. Ганивет был изысканной светской личностью широких взглядов; он любил жизнь и её радости, жадно отдаваясь им, однако ему было предначертано в возрасте тридцати лет покончить с собой из-за женщины – в Риге, где работал консулом, он бросился в реку и утонул.

(Мадрид, Пуэрта-дель-Соль)

В противоположность Косте, Ганивет сосредоточил своё внимание на преимуществах испанской нации; он страстно любил народные песни и Дон Кихота. Он глубоко верил в то, что испанский народ, опираясь исключительно на свои преимущества, может создать совершенно другую культуру, более глубокую, более человечную, чем современная европейская культура. «В нашем доме две двери, - писал он, - Пиренеи и Гибралтар, одна дверь в Европу, другая в Африку. Испанское возрождение может случиться лишь тогда, когда мы сосредоточим все свои силы и усилия внутри нашего дома. Нам нужно закрыть на замки, на засовы, цепями все двери, откуда выходил и рассеивался испанский дух». Грубый фанатичный арагонец обращает взор на Европу и от нее ждёт спасения, а утончённый, культурный, европеизированный до мозга костей Ганивет презрительно отворачивается от Европы и заклинает Испанию остаться верной своей душе.

Личность Ганивета была сложной, богатой, полной противоречий, в чём он сам с горечью признаётся: «В глубине моей скромной души скрывается стыдливый дуализм: я отталкиваюсь от низов, движимый инстинктом; я смотрю вверх, движимый любовью, но остаюсь посередине. Моё место ужасно: мне невыносимы и те, кого я оставляю позади, и те, кто находятся впереди меня. Те же, кто находятся посередине, кажутся мне ещё хуже». Аристократ Ганивет смотрит на народ взглядом художника. Он любит то, чем живёт и что творит народ: песни, вышивку, танцы, праздники, костюмы. «Любая народная песня, - говорил он, - затрагивает мою душу гораздо глубже любого гениального стихотворения». Или вот он пишет: «Дороги, деревни, города обладают голосом. Иногда я слышу, как они говорят: «Здесь нет души, потому что нет произведения искусства, которое давало бы цель и оправдание всем этим камням, землям и черепицам».

Ганивет был противником всеобщего права голоса. Он считал испанский народ необразованным, отсталым и опасался, как бы политические свободы не сыграли с ним злую шутку. «Говорить о демократии в Испании – утопия. Наше естественное правительство это жестокая и сильная власть, соответствующая нашему национальному характеру. Демократическая филантропия кажется нам умаляющей достоинство, поскольку мы все короли в наших домах и частной жизни. Но для спасения Испании я не призываю какого-нибудь гениального диктатора. Он стал бы искусственной головой на теле нации, и когда бы ушел, то оставил бы нас ещё более разорёнными».
Read more... )
kapetan_zorbas: (Default)
(Этот фрагмент книги «Путешествуя по Испании», относящийся к 1933-му году, чрезвычайно характерен для путевых заметок Казандзакиса: читателю предлагаются политико-культурологические зарисовки крупного города со славной историей. Русскоязычному же читателю, на мой взгляд, будет любопытно проследить за развитием всё тех же вечных «проклятых вопросов», которые, естественно, в своё время волновали и испанцев: существует ли особый испанский путь или долг нации – следовать в европейском русле? Какова роль интеллигенции? – да-да, вовсе не только в России, как принято сейчас считать, имеется такой слой, как интеллигенция, силящаяся найти выходы из кризисных ситуаций нации. Фотографии, кроме репродукций картин, взятых с сайта музея Прадо, сделаны мной в феврале этого года. Перевод также мой) 

Ликующий оазис, что венчает собой пустынное суровое плоскогорье. Самая высокая из европейских столиц: ближе всего к небу. Правы андалусийцы, когда говорят, что «трон испанского короля – первый после трона Господа».

В самом сердце бесчеловечной засухи Новой Кастилии упрямая королевская воля разбила этот шумный разноцветный шатёр, подлинное чудо пустыни. Чтобы оценить это чудо, нужно преодолеть расстояние от Авилы до Мадрида пешком. Точно так же, когда не первый день шагаешь по Синайской пустыне, поражаешься, замечая среди пустынных горных хребтов и песков, что дышат жаром, дивный сад – оливковые, миндальные, апельсиновые деревья – рядом со знаменитым монастырём. Словно привиделся мираж. И в самом деле, как ещё назвать осуществленное желание человека в безграничном ужасе пространства и времени, как не миражом, длящимся мгновенье – несколько веков – промеж двух убийственных ледников; вот он гаснет, и вновь воскресает, и опять, и опять – пока вновь не обратится в пламя Земля.

(Типичный пейзаж Мадридских предместий)

Так же вдруг и в этой кастильской пустыне, с жёлто-красной землёй, с пепельно-зелёным гранитом, радость от встречи с Мадридом лишь усиливается. Поскольку вместе с радостью ощущаешь еще и гордость за волю и упорство человеческое.


(Мадрид, собор Альмудена и один из его витражей. Испанцам при всем их традиционализме не чужда и жажда новизны, даже в отношении религиозных объектов)

Мадрид воистину есть триумф духа. Он повышает уверенность человека в своей добродетели, – говоря о «добродетели», я имею в виду упорство и силу, – и потому Мадрид с самого начала становится тебе симпатичен как символ человеческой победы.Read more... )

kapetan_zorbas: (Default)
Насколько все, что так сильно очаровывало меня ранее, показалось мне в то утро дешевыми акробатическими трюками! Всегда, в конце каждой цивилизации подобным образом – фокуснической, очень искусной игрой, чистой поэзией, чистой музыкой, чистым мышлением – и оканчивается мучительное устремление человека. Последнего человека, утратившего всякую веру и заблуждение, не ожидающего более ничего, не боящегося более ничего, поскольку вся пребывавшая в нем земля преобразовалась в дух, а дух уже не может пустить корней, чтобы питаться...
        Я вскочил. «Будда – вот кто последний человек!» – воскликнул я. В этом его страшный тайный смысл. Будда есть «чистая» душа, которая опустела, в которой нет больше ничего, а сам он и есть Ничто.
        Работа над «Буддой» перестала быть литературным развлечением: это была борьба с великой разрушительной силой, пребывавшей во мне, борьба с великим Нет, пожиравшим сердце мое, и от этой борьбы зависела моя жизнь.
Никос Казандзакис, «Невероятные похождения Алексиса Зорбаса»
***
Мне очень давно хотелось перевести и тем самым познакомить читателя с одной из наиболее монументальных работ Казандзакиса, трагедией «Будда». Казандзакис вынашивал замысел, в итоге раскрытый в этой работе, на протяжении всей своей жизни. Над окончательным вариантом «Будды» писатель начал работать весной 1941-го года, пережив как воодушевлённый подъём греческой нации, героически отразившей нашествие Муссолини, так и осознание тщетности этого героизма, которому впоследствии всё равно пришлось склониться перед немецкой оккупацией, своего рода неумолимой стихией, сведшей на нет все предыдущие усилия греков.  Однако первый вариант этого произведения был написан еще в 1922-м году в Вене и отражал тогдашние политические разочарования автора, в том числе связанные и с убийством кумира его юности Йона Драгумиса. Вот что о том периоде пишет сам Казандзакис в одном из писем:
Я отправился в Вену, где… я изучал буддизм с тем болезненным любопытством, что было присуще мне в юности. Я понял, что в этом [буддизме] воплощено видение жизни, к которому меня толкал Ницше, и я стал учеником Будды.
За этим, первым вариантом, последовали и два других, на этот раз проникнутые горечью разочарования в национализме (после Малоазийской катастрофы 1922-го года) и коммунизме (после охлаждения к Советской России, где-то к концу 20-х). Об этих работах сейчас мало что известно, поскольку Казандзакис их уничтожил, но, судя по всему, они были написаны вольным стихом и в духе «Аскетики», над которой писатель трудился как раз в то же самое время. Шанс же придать законченный вид той теме, что не отпускала его на протяжении десятилетий, представился ему во время немецкой оккупации Греции, когда он надолго оказался запертым в своём доме на Эгине. Повторюсь, более идеального исторического момента для размышлений о тщетности людских усилий перед лицом неумолимой стихии трудно себе представить. Вскоре Казандзакис переключился на «Зорбаса», и свой законченный вид пьеса «Будда» приняла уже незадолго до смерти писателя, о чём он заявил: «Будда» это моя лебединая песня. Она говорит собой всё. Я рад, что мне удалось успеть сказать своё последнее слово прежде, чем я уйду».

***
Действие пьесы разворачивается в Китае в начале ХХ века. Сюжет довольно прост. Разливается река Янцзы, угрожая затопить деревню и её обитателей. Основные действующие лица по-разному реагируют на эту угрозу, что приводит их к драматическому и философскому конфликту. Пьеса заканчивается тем, что река вот-вот утопит всех тех, кто еще не погиб или не покончил с собой, и даже самого Будду. Впрочем, эта река и есть Будда…
Изначально пьеса Казандзакиса (исходник) огромна, рассчитана чуть ли не на шесть часов действия, философична и несколько рыхловата. В ней избыточное количество действующих лиц, часть из них появляется ненадолго и затем исчезает безвозвратно; а драматические картины чередуются с видениями, когда одурманенным гашишем правителям и народу представляются целые эпизоды из мифологизированной жизни Будды. Трудно себе представить, чтобы нынешний зритель способен был выдержать подобное действо (справедливости ради, стоит отметить, что современники Казандзакиса тоже не больно-то осилили), поэтому в процессе перевода я пришел к решению, – и взял на себя смелость, – адаптировать пьесу. Был сокращен состав действующих лиц, удален или сокращен ряд сцен, однако при этом я стремился максимально сохранить сам дух пьесы и, конечно, все основные узлы, конфликты, идеи. Моей задачей было сделать готовый вариант для современного театра, ибо сама пьеса, хоть и изначально чудовищная по объёму, предлагает немало интереснейших сценических «фишек», например, постоянно присутствующие на сцене музыканты, представление зрителям основных действующих лиц, что сразу же заявляет о нереальности происходящего, да автор и сам очень подробно расписывает сценическую атмосферу. Правда, от идеи двух сцен мне пришлось отказаться – для гипотетического экспериментального театра это слишком трудоёмко, поэтому я ввёл отсутствующий у Казандзакиса экран, памятуя об интересе Казандзакиса к кино, которое он считал подлинно буддистским видом искусства из-за «его способности создавать людей, идеи и чувства из света и тени и полностью уничтожать их». В итоге у меня получилось два действия (где-то по полтора часа каждое) в четырёх картинах – для современного театра более чем достаточно.  
В пьесе, на мой взгляд, три основные темы и три идейных пласта: конфликт поколений, конфликт мировоззрений, конфликт плоти и духа – и все это на фундаменте буддизма, а потому немного не всерьез, ибо весь мир – только сон, видение. С самого начала спектакля зрителю дают понять, что все герои не всамделишные, но актеры, этакие марионетки мага, буддийского монаха – это он соткал мир на сцене, он дергает героев за ниточки, заставляя совершать те или иные поступки. Но в финале-то окажется, что их смерть, да и гибель всего их мира вполне реальны – по крайней мере, для них, несчастных марионеток. Маг втягивает их в игру, в якобы представление – и губит? Кто же он, этот таинственный маг? Быть может, автор? Быть может, любой творец? 
Все герои пьесы одержимы идеей духовного «спасения», но для всех оно обозначает совершенно разные вещи. Для Мага «спасение» – это свобода от всякой плоти, от всякой идеи, от всякого движения – иными словами, Небытие; для Старого Чанга, правителя, – незыблемость традиций, благословение предков; для его сына и дочери – прогресс, вера в производительные и нравственные силы человека. Но технический прогресс подводит и обманывает, а традиции предстают в образе злобных духов, косных и лживых. Кто же оказывается прав, кто побеждает? Неужто Маг и его Небытие? Нет, в конечном счете, пьеса исполнена гуманистического пафоса, ибо нравственная сила и героизм человека столь велики, что позволяют ему со стойкостью и самопожертвованием принять неизбежное.
Личность самого автора пьесы явственно проступают сквозь сценическое покрывало: нам очевидна его увлеченность «левой», «красной» идеей, воплотившейся в образе Молодого Чанга и эмансипированной Мей-Лин; нам также очевидно его отвращение к кабинетной науке, «книжным червям» («фарисеям и книжникам»?), что с такой едкой усмешкой выведены в образе Мандарина: «столетний младенец, что сосёт чернила, а после пачкает пелёнки буквами», – говорит о нем Маг.
А еще в этой, вроде бы, буддийской пьесе, прорывается голос Казандзакиса-ницшеанца, каким он был в юности: презрение к слабости, культ силы, неверие в сострадательного Бога. «Нечастные душонки, они вопят, но Бог глух. Они кричат ему: «Нагнись и посмотри», но Бог слеп. Они молят: «Протяни руку свою, помоги нам», но где ему взять руки, ноги, мозги, где взять ему сердце, чтобы сжалиться над человечеством? Он – Река, и река эта наступает». Бог в пьесе – это слепая, глухая, бесчувственная стихия, непреодолимая мощь – и только. Его воплощение – Янцзы; разлившаяся грозная река, что топит праведных и неправедных без разбора. И никакие человеческие усилия – ни дамбы, построенные прогрессивными «западниками», ни молитвы и заклинания стариков-«охранителей», ни страшные жертвоприношения – ничто не может ее остановить. Ибо этой стихии, этой мощи нет дела до человека.
***
Основное противостояние, как уже говорилось, разворачивается между атеистической, «левой», западно-ориентированной молодежью (Молодой Чанг и его сестра Мей-Лин) и охранителем векового уклада Старым Чангом (конечно же, Казандзакис, как всегда, на стороне молодости). Между двумя противоборствующими сторонами болтается с вялыми попытками примирения «книжник» Мандарин, чтобы в конце концов, стать гораздо большим мракобесом, чем Старый Чанг. И холодным насмешливым взором глядит на развивающуюся драму Маг: он-то знает, что победителей не будет.
Трижды по ходу действия Маг повергает Старого Чанга и его народ в сладостный транс, дарит им минуты счастья и забвения. Тогда они грезят наяву: им кажется, они видят Будду. И замысел Мага становится наконец-то понятным; нет, он не издевается над людьми, но хочет донести до них свое видение этого мира и свое к нему отношение. «Братья! – обращается он к ним. – Братья, воскликните: «Я отвергаю разум и плоть, отвергаю добродетель и грех, радость и боль, отвергаю «Да» и отвергаю «Нет»! Я свободен!»
Этот Маг, насмешливый, опасный, мудрый, жестокий, сострадательный, весь из противоречий, но в то же время цельный, что-то уж слишком смахивает на самого автора с его знаменитым изречением: «Ни на что не надеюсь, ничего не боюсь, я свободен».
Присутствует в пьесе еще один излюбленный Казандзакисом мотив: предки, их плоть, служат удобрением, чтобы взошли новые ростки, но одновременно продолжают жить в телах и душах потомков; так обеспечивается бесконечная преемственность поколений – и бунтарь Молодой Чанг, хочет он того или нет, после своей смерти становится в один ряд с проклявшими его Праотцами, ибо он – плоть от их плоти.   
Но есть в пьесе и неожиданные пассажи. К примеру, ничтожным изображен «народ» – это косная, полуживотная масса, трусливая, злобная, темная. Такое откровенное презрение больше, кажется, ни в одной из своих вещей Казандзакис не демонстрировал.
Молодой Чанг предлагает свободу и достоинство, но «народ» ненавидит его, проклинает, отвергает его дары: «Мы рождены для того, чтобы пахать землю, дабы знати было чего есть; чтобы пахать женщину, дабы у хозяина множились рабы и солдаты. Всё хорошо – голод, бедность, несправедливость, вонь, хозяйская плеть, зимняя стужа, летний зной… Не покушайся на порядок, оставь нас в покое!» Женщины требуют смерти эмансипированной Мей-Лин, желавшей для них равноправия. И все вместе, мужчины и женщины, готовы на любую низость, только б избежать гибели.
Таким образом, «народ», толпа, в пьесе не сторона конфликта, а всего лишь пассивная злобная сила: этой силы довольно, чтобы погубить главных героев, но недостаточно, чтобы противостоять стихии или самим спастись. 
***
Страшные жертвы, принесенные Правителем, Старым Чангом, оказываются бессмысленными – и разве могло быть иначе. Стихию, рок, Янцзы, Будду (ибо все это в пьесе – суть одно) не задобрить человеческими жертвоприношениями.
«О Будда, ты убиваешь всё, не будучи кровожадным, ты сострадаешь всему, не будучи сострадательным», – говорит Старый Чанг.
Именно он, правитель, старик, убийца (против воли), именно он – центральный герой пьесы, именно в его душе разворачивается главное сражение. И в финале пьесы, на пороге смерти примиряясь со всем свершившимся и с тем, что неминуемо вот сейчас произойдет, он как бы восходит на самый пик своего трагического пути. Там воздух разрежен, там царит одиночество, мужество и покой:
«О величавая и безлюдная вершина, Свобода!»
***
И этой совершенно оригинальной для Казандзакиса (да и для меня, как автора не только перевода, но и литературной адаптации) работой я думаю на время закончить свой блог. За те три года, что я его вел, мне, как я надеюсь, удалось осветить творчество Казандзакиса с самых разнообразных сторон – дальше возможно лишь повторение, а в качестве хобби это уже не слишком интересно. «Будда» так и останется висеть на главной странице, в том числе и для всех желающих когда-нибудь эту пьесу поставить, ибо она того заслуживает. А в самое ближайшее время в России ожидается издание «Отчёта перед Эль Греко». Приятного чтения!

Profile

kapetan_zorbas: (Default)
kapetan_zorbas

August 2017

M T W T F S S
 123456
7891011 1213
14151617181920
21222324252627
282930 31   

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 20th, 2017 00:26
Powered by Dreamwidth Studios