kapetan_zorbas: (Default)
[personal profile] kapetan_zorbas

(Настоящий пост навеян впечатлениями от классической пьесы «Скачущие к морю». Центральная её тема – неотвратимость судьбы, трагедия рока, и, читая пьесу, я не раз ловил себя на мысли, что тема эта странным образом перекликается с судьбами советских переводчиков, работавших с текстами западноевропейских писателей в тридцатые годы прошлого века. Переводы фрагментов пьес Джона Синга выполнены В. Метальниковым, переводы отдельных фрагментов очерка The Aran Islands и фотографии Аранских островов – мои)

Начав усердно копаться в литературном наследии практически любой европейской страны, приходишь к «удивительному» выводу: оказывается, не только Англия, Франция, Италия, Германия и Россия могут похвастаться яркими и самобытными мастерами изящной словесности. Везде, даже в самой что ни на есть глухой европейской провинции (с точки зрения сноба или просто интеллектуального лентяя, считающего, что за пределами знакомой ему культуры начинается пустыня) регулярно находились люди большого литературного дарования, со светлой головой и престижным образованием, что обуславливало рождение чрезвычайно интересных работ. Лучше всего это иллюстрируется списком Нобелевских лауреатов по литературе: часто из этого обилия награжденных писателей, представляющих малые европейские народности (вроде Швеции, Исландии, Ирландии), многие наши соотечественники делают весьма местечковый вывод о политической или политкорректной подоплеке таких награждений – дескать, писатели – это у нас; ну, в крайнем случае, в паре-тройке других крупных (обычно крупных географически) держав. Лично мне с годами выбор Нобелевской комиссии становится всё более понятным. Например, отмеченный целым букетом различных наград Г. Ибсен возможно и не читается в наше время запоем, однако трудно переоценить его влияние на современников, в частности на Джойса, фактического революционера всей литературы ХХ века, который, естественно, не с нуля выработал свой стиль. Схожим образом, Нобелевский лауреат У.Б. Йейтс возможно не самый одаренный литератор из числа тех, что появлялись в Ирландии. Но именно вокруг этой фигуры сформировалось течение, ныне называемое Ирландским Возрождением, и именно он покровительствовал и оказывал всяческую посильную поддержку другим литераторам, некоторые из которых, как показало время, были куда одарённее Йейтса, но Нобелевскими лауреатами не стали. Справедливо ли это? И что вообще означает справедливость применительно к награждению того или иного писателя? Выбор Нобелевского комитета, отметивший Йейтса, но проигнорировавший Джойса, неоднозначен, но по-своему обоснован. Кто знает, в какой степени состоялся бы второй, не появись в Ирландии первый? То же самое справедливо и в отношении не награждённого, но, на мой взгляд, лучшего драматурга Ирландии, а то и всей Великобритании ХХ века, Джона Миллингтона Синга.

Шесть пьес и несколько публицистических очерков – вот и всё наследие его короткой жизни, тем не менее, ставшее заметным вкладом в мировую литературу в целом и в Ирландское Возрождение в частности. Несколько слов о последнем феномене. Всё-таки поразительно, как история в совершенно разных уголках земного шара идёт по одним и тем же кругам. Читая про это движение, целью которого было «возвращение к корням» - к забытому национальному языку, мифологии, к обретению независимости от английской интеллектуальной жизни – я не раз ловил себя на мысли, что про точно такие же страсти и аргументы противоборствующих лагерей (с небольшой поправкой на местный колорит) я читал в отношении как новогреческой, так и советско-российской литературы. Всегда находились и находятся люди, видящие в литературе лишь средство пропаганды, нацеленное на решение сиюминутных социальных задач, а то и просто на ублажение соотечественников, рисуя им славные картинки часто несуществующего прошлого. Таким путём пошло большинство деятелей Ирландского Возрождения, читать которых ныне совершенно невозможно. И прямо противоположным – Джон Синг, о пьесах которого далее и пойдёт речь.
 

Предварю достаточно обширный последующий текст простым вопросом, на который сам же попробую дать ответ: стоит ли вообще тратить время на чтение пьес этого малоизвестного в России драматурга (да и на посвященные ему литературоведческие изыскания)? Если совсем кратко, то да. Те две пьесы Синга, на которые будет сделан упор настоящего поста, видятся шедеврами драматургии не только мне, но и многим признанным писателям и литературоведам, естественно, Западного мира, поскольку за его пределами Сингу, по неизвестным мне причинам, прославиться не удалось.

Аранские острова

Итак, началом творческого пути Джона Миллингтона Синга можно считать 1898-й год, когда этот пока ещё малоизвестный 27-летний журналист-фельетонист-критик отправляется на Аранские острова, откуда и привезёт затем сюжеты для своих самых знаменитых работ.  Впоследствии Йейтс поставит это себе в заслугу: «Он говорил мне, что жил во Франции и Германии, читал немецкую и французскую литературу и хочет стать писателем. Однако он не мог ничего показать мне, кроме одного-двух стихотворений и импрессионистических статей… Он бродил среди людей, чья жизнь была красочной, как в средние века, играл на скрипке итальянским матросам и слушал рассказы в Баварских лесах. Но в его писаниях не было жизни. …Я сказал ему: бросьте Париж. Вы никогда ничего не создадите, читая Расина; а Артур Симмонс всегда будет лучшим критиком французской литературы, чем вы. Езжайте на Аранские острова. Живите так, как если бы вы были коренным жителем: запечатлейте жизнь, которая ещё не находила выражения в литературе».

Сомнительно, что Синг, уже тогда сформировавшийся взрослый человек и бывалый путешественник, исколесивший пол-Европы, воспринял бы эти слова как руководство к немедленному действию, если бы и сам к моменту этого разговора не был бы расположен и подготовлен к подобному паломничеству.

«В этот миг я испытал невероятное блаженство: я покидал цивилизованный мир в утлой лодке, на какой примитивные народы плавают с тех самых пор, когда первый человек вышел в море».

Аранские острова той поры – наименее затронутая цивилизацией часть Ирландии, да и Западной Европы вообще. Расположены они в Атлантическом океане у входа в залив Голуэй. Их каменистая почва почти непригодна для землепашества, потому людям приходилось возить туда землю, насыпать её поверх камней, а затем строить стены вокруг поля, чтобы землю не смыло дождями. Никакой растительности выше колена. Основным промыслом этого сурового края всегда было рыболовство, сопряжённое со смертельным риском в местных бурных и холодных водах. Синг писал, что на Аранских островах нет семьи, которая не оплакивала бы утопленников, причём при крушениях своих утлых лодочек местные обычно гибнут не по одному, а всем мужским составом семьи разом.

На Аранских островах Синг живёт фактически жизнью аборигенов, записывая за местными различные колоритные истории, что впоследствии составят основу его драматургии. Сложная личность Синга, с одной стороны, отвергала набирающий обороты ирландский национализм и концепции превосходства ирландской культуры и гэльского языка над всеми прочими; с другой же, чужд ему и индустриальный прогрессизм. При всём том ему хватает объективности не идеализировать аранцев, явно полюбившихся ему за долгое время его пребывания на островах.

«Хоть эти люди и добры друг к другу и к своим детям, они никак не реагируют на страдания животных и слабо – на боль, когда она не несёт серьёзной угрозы тому, кто её испытывает. Я не раз видел, как одна девочка корчилась и выла от зубной боли, тогда как её мать, что сидела у очага напротив, показывала на неё пальцем и смеялась, словно это зрелище её забавляло».   

(Типичный дом на Аранских островах. Единственное отличие: во времена Синга крыши у таких домов были соломенные)

Во времена пребывания драматурга на острове туда активно начала приходить Цивилизация, и Сингу неприятно видеть проносимые ею явления. В частности, ему кажется абсурдным применять к этим людям уголовное право современного ему крупного города, которое по свидетельствам местных привело лишь к росту преступности на островах, где раньше правонарушения более мягко регулировались клановыми договорённостями. С затяжными же тяжбами, регулируемыми современным Сингу законодательством, вражда между семействами более не утихала никогда. А вот эпизод с появлением на одном из островов полицейских – они пришли выселять неплательщиков ренты:

«После нескольких недель, проведённых среди примитивных [Синг тут не кривит против истины – примечание моё] людей, вид более новых типов человечества показался мне малоутешительным. И всё же эти механические полисмены, эти безличные агенты и чернь, которую они наняли, достаточно хорошо представляли цивилизацию, ради которой дома на острове должны были опустеть».

Синг совершенно беспристрастно подмечает их «недоразвитость» относительно остальной Ирландии, не говоря уже об Англии и континентальной Европе, при этом находя в такой отсталости кое-какие привлекательные черты, что с приходом промышленного Города напрочь исчезают, с не всегда однозначно прогрессивными последствиями для человека. 

«Весьма вероятно, что смекалка и обаяние этих людей в значительной степени обусловлены отсутствием какого-либо разделения труда и, соответственно, всесторонним развитием каждого человека, чьи разнообразные знания и умения требуют серьёзных умственных усилий. Каждый мужчина здесь разговаривает на двух языках. Он умелый рыболов и правит своей лодкой, проявляя чудеса выдержки и упорства. Он знает основы земледелия, собирает и сжигает водоросли, вырезает обувь, чинит сети, строит и латает дом, мастерит колыбель или гроб. Его работа меняется в зависимости от времени года, благодаря чему он не знает скуки, которая охватывает тех, кто всё время занят одним и тем же делом. Опасность жизни на море обуславливает его бдительность, свойственную первобытному охотнику, а долгие ночи, что он проводит за рыбалкой посреди моря, приносят ему те эмоции, которые отличают людей, связавших жизнь с искусством».

В этих словах чувствуется перекличка с ещё живым Толстым, однако и Синг – не менее сложная личность, чтобы его можно было однозначно классифицировать как антипрогрессиста или почвенника. Скорее наоборот, свобода от любой догмы позволила ему прозорливо углядеть будущие последствия вышеописанной механизации и рутинизации жизни, что в начале XXI века обусловят главную болезнь родной ему Европы – депрессию.

«Практически каждый предмет на этих островах полон индивидуальности, что придаёт этой простой жизни, совершенно не знакомой с каким-либо видом искусства, нечто от художественной красоты средневековой жизни».

(патриархальность Аранских островов сегодня ирландцами уже сознательно культивируется)

Театральная карьера

Постановка практически каждой пьесы Синга вызывала чрезвычайно бурную реакцию столичной (т.е. дублинской) общественности. Отмечавшаяся уже свобода Синга от всяческих догм умудрялась раздражать всех. Воспевание ирландских пейзажей, коих так много в его пьесах, оставляло равнодушным сторонников союза с Англией, изображение же ирландского крестьянства отнюдь не в пасторальных тонах просто бесило националистов.

Из записных книжек Джона Синга: «Всякое утопическое произведение оставляет по себе какую-то неудовлетворённость, - во-первых, потому, что ему недостаёт силы, и оттого оно туманно и недостаточно своеобразно, а во-вторых, потому, что только жизненные конфликты способны поставить на твёрдую почву и придать силу и мощь трагедии и смеху, этим двум единственным полюсам искусства. Религиозное искусство является исключительно достоянием прошедшего, - пустое и бессмысленное сожаление. …В моих драмах и книгах путешествий я пытался представить человека и этот внешний ему, таинственный мир природы».

Пьесы Синга невелики по объёму, просты сюжетом и не содержат каких-либо убойных диалогов и откровений. Сделано это, впрочем, намерено:

«Всякое теоретизирование вредно для художника, потому что оно заставляет его жить интеллектуальной жизнью, а не оставляет его в той сфере подсознательного, при помощи которого осуществляется всякое творчество».

Тупость и идиотизм деревенской жизни – вот, пожалуй, максимально точно выраженный лейтмотив пьес Синга. Мерзкий старый скряга притворяется умершим, чтобы посмотреть, как поведёт себя его молодая жена («В сумраке долины»); будущая жена бродяги-лудильщика решает, что ей нужно именно что венчание по-людски, и сей религиозный ритуал эта бомжеватая пара натурально вымогает под угрозой смерти у алчного священника («Свадьба лудильщика»); супружеская пара слепых чудесным образом прозревает, но, увидев собственное уродство и необходимость работать теперь, как все остальные, а не попрошайничать, они предпочитают ослепнуть вновь – теперь уже навсегда, чтобы вновь навоображать себе несуществующую красоту друг друга («Источник святых»). Реакция дублинской публики оказалось предсказуемой, с весьма знакомыми для уроженца СССР-РФ формулировками: очернение национального характера, клевета на ирландский народ, антипатриотизм, отсутствие интереса к социальной и политической жизни. Своего пика раздражение националистов достигло в 1907-м году, при постановке в Театре Аббатства самого известного произведения Синга The Playboy of the Western World («Удалой молодец – гордость Запада», в альтернативном переводе «Герой), что спровоцировала беспорядки, получившие даже имя собственное - Playboy Riots.

Сюжет: В затерянном в глуши Западной Ирландии пабе появляется грязный, оборванный и тщедушный молодой человек с благородным именем Кристофер. Завсегдатаи вытягивают из него страшную тайну: юноша в бегах, поскольку убил своего отца. Благоговейный ужас от столь страшного преступления сменяется у местных одобрительным уважением: да такому малому сам чёрт не брат! Сам кабатчик так и вовсе не боится оставить свою симпатичную дочку в пабе за главную, пока сам он уйдёт с приятелями, наконец, напиться на соседские похороны – кто же посмеет её тронуть под охраной столь удалого молодца! Да и дочка кабатчика моментально выставляет за дверь чересчур правильного и богобоязненного местного поклонника. Слух о Кристофере разносится по всей округе, к ревности дочки кабатчика гостинца ему несут все незамужние дамы. Вскоре, под воздействием всеобщего почитания, Кристофер начинает верить в свои силы, демонстрируя чудеса ловкости, но тут появляется его отец – старичок ищет бестолкового и ни на что ни годного задохлика, что в минутном припадке гнева хватил его по голове заступом и сбежал. С крушением легенды об удалом молодце местные во главе с дочкой кабатчика сами готовы сдать Кристофера полиции за покушение на отца. Однако Кристофер уже уверовал в свои силы: в ярости от отцовских откровений он нападает на того с заступом – чтобы на этот раз прибить наверняка. Местные уже готовы отволочь разбойника на виселицу, но против этого возражает старый отец, который, наконец, узрел в дотоле никчёмном сыне достойную уважения смелость и решительность. Отец с переродившимся сыном уходят, а дочка кабатчика, оставшись с прежним богобоязненным воздыхателем не в силах сдержать слёз отчаяния, ведь она теперь навсегда потеряла удалого молодца – гордость Запада.     

Несмотря на Playboy Riots со стороны взбешённой общественности патриотического толка, эта пьеса до сих пор ставится по всему миру и многими критиками считается одним из наиболее значительных театральных произведений западноевропейской литературы ХХ века. Ставилась она и в России в начале прошлого века, но с тех пор, к сожалению, сильно подзабылась. Любопытный штрих: в выпущенном недавно в России сборнике эссе Умберто Эко «О литературе» приводится доклад великого филолога, сделанный в Ирландии и посвящённый Джойсу. Эко в нём говорит, что, не будучи ирландцем, он всё-таки возьмёт на себя смелость обсуждать национальную подоплёку творчества Джойса, поскольку считает себя Playboy of the Southern World. Именно в таком виде, даже без всякого комментария, передал переводчик мысль итальянца, то ли не поняв отсылки Эко к другой величине ирландской литературы, то ли посчитав, что те, кому надо, и так поймут, а кто не знает, тот отдыхает.     

Излишне говорить, что сам сюжет этой замечательной и невероятно смешной пьесы Синг почерпнул на Аранах:

«Стремление укрыть преступника вообще распространено на западе Ирландии. Отчасти, вероятно, потому, что правосудие ассоциируется здесь с ненавистной всем английской юрисдикцией; но более потому, что само это стремление восходит к примитивным чувствам здешних людей, которые сами никогда не были преступниками, но всегда были готовы на преступление. Они убеждены, что преступление совершается только под влиянием слепой страсти, которая столь же безответственна, как морская буря. Если человек убил своего отца и уже раздавлен угрызениями совести, они не видят причины, по которой его следует преследовать и казнить».

Скачущие к морю

Второй несомненный шедевр Синга, одноактная пьеса «Скачущие к морю», впервые поставленная в 1904-м году, в своё время произвела, да и до сих пор производит неизгладимое впечатление. Пожалуй, единственная вещь Синга, что избежала каких-либо обвинений в очернении национального характера и т.д. и т.п. Никаких шуточек, никаких анекдотических ситуаций – настоящая трагедия рока, восходящая к самым известным древнегреческим образцам жанра.

Сюжет: Две дочери старой рыбачки Морьи, чей свёкор, муж и почти все сыновья уже погибли в море, получают от местного священника свёрток с вещами, что сняты с очередного утопленника. Сёстры долго не решаются его открыть, боясь, что это вещи их брата Майкла, одного из немногих оставшихся в живых сыновей Морьи, ушедшего в море. Тем временем, последний из оставшихся в доме мужчин, Бартли, ещё один сын Морьи, также спешит к морю, дабы продать в Голуэе пару лошадей. Морья умоляет Бартли остаться, чувствую, что к ночи у неё не останется в живых ни одного сына. Бартли не обращает внимания на причитания старухи и торопливо уходит. Его сёстры настаивают, чтобы Морья догнала его и дала своё благословение. Пока она отсутствует, сёстры набираются мужества раскрыть свёрток: сомнений нет, эти вещи сняли с утопшего Майкла. Тем временем в дом возвращается Морья и рассказывает дочерям, что уже готова была крикнуть благословение скачущему к морю Бартли, как вдруг слова застыли в неё в горле: позади Бартли на второй лошади, предназначенной для продажи, сидел в парадном костюме Майкл. Вскоре соседи приносят в дом тело Бартли: вторая лошадь выбила всадника из седла, он свалился в море и утонул. Пьеса заканчивается монологом Морьи, что море больше ничего ей сделать не сможет. У Бартли будет славный гроб и глубокая могила. А что ещё мы можем для себя желать? Ведь никто не может жить вечно, и мы должны это принять.

Это мрачнейшее и безысходное произведение в своё время вызвало восторг многих, включая поклонника античной трагедии Джойса. Сингу даже не пришлось выдумывать сюжет: подобные картины имели место на Аранских островах сплошь и рядом.

(приблизительно в таких вот декорациях разворачивается действие «Скачущих к морю»)

В очерке The Aran Islands Синг описывает своё присутствие на похоронах одной из местных жительниц. Возможно именно тогда замысел «Скачущих к морю» созрел окончательно, ведь эта сцена превосходно описывает саму суть пьесы.

 «Когда гроб был спущен в могилу и над холмами Клэр прокатился рокот грома, снова раздался плач, ещё более громкий, чем прежде. Этот горестный плач не был вызван жалостью конкретно к этой умершей, коей было за восемьдесят, но в нём словно содержалась вся та неукротимая ярость, что таится в душе каждого местного жителя. В этом крике боли внутреннее сознание островитян словно на мгновение обнажилось, выявив настроение людей, которые чувствуют свою изоляцию перед лицом вселенной, что ополчилась на них ветрами и морями. Обычно люди эти тихие, но в присутствии смерти всё их внешнее безразличие и терпеливость исчезают, и они издают вопли, полные самого жалобного отчаяния от ужаса той судьбы, на которую они все обречены».   

При всем своём лаконизме пьеса «Скачущие к морю» совсем не проста в плане перевода. Известно, что Джойс, будучи в эмиграции, планировал осуществить её перевод для постановки в каком-нибудь театре на континенте. Казалось бы, что тут думать, возьми да и переведи 10 страниц текста – это стандартный подённый размер современного переводчика. Но в том-то и дело, что это не столь простая задача, какой она кажется на первый взгляд. По замечаниям критиков, язык в драмах Синга имеет едва ли не большее значение, чем сюжет, ибо через язык скорее, чем через сюжет, раскрываются характеры действующих лиц. И тут мы прямо подходим к первостепенной важности кросс-культурной коммуникации для переводчика – ниже приведены некоторые примеры неточности В. Метальникова, переводчика пьес Синга, что искажают авторский колорит, а то и замысел. Цель этих примеров показать вовсе не недостаток мастерства переводчика, а только важность диалога между культурами, что в сталинском СССР (когда Метальников и переводил пьесы Синга) был сведен практически к нулю. Для обнаружения этих неточностей мне потребовалась лишь пара часов в Интернете – понятно, что Метальников, имей он возможность уточнить спорные моменты у носителей языка и знатоков ирландской литературы, наверняка бы скорректировал свою работу.  

Авторский текст Синга

Перевод Метальникова

Мой комментарий

Cathleen, a girl of about twenty, finishes kneading cake, and puts it down in the pot-oven by the fire

Кэтлин, девушка лет двадцати, вымесив плоский хлеб, ставит его в печь

Кэтлин ставит хлеб не в печь, а в pot-oven – речь идёт о традиционном для Аранских островов приготовлении хлеба в кастрюле, крышка которой обкладывается горящим торфом.

You're taking away the turf from the cake.

Ты жар от хлеба отгребаешь

Иллюстрация примера выше: погрузившаяся в свои мысли Морья отгребает торф с кастрюли.

Young priest

Священник (тот, что приносит вещи утопшего)

Юный возраст священника указывается переводчиком лишь в начале, далее идет лишь «священник», хотя эпитет young Синг сохраняет на протяжении всей пьесы. Постоянный акцент на его возрасте подразумевает, что более молодое христианство по сравнению с первобытными и мифическими силами, царствующими на Аранских островах, в сущности бессильно.

In the big world the old people do be leaving things after them for their sons and children, but in this place it is the young men do be leaving things behind for them that do be old.

У людей старики свое добро детям и внукам оставляют, а у нас молодые свои вещи оставляют старикам

Под big world подразумевается ирландский остров. В исходнике показано кардинальное отличие Аранских островов, со сверхсмертностью мужчин, занятых опасным промыслом, от всего остального мира. В переводе же эта аллюзия потеряна; может даже сложиться впечатление, будто Морья сетует на ситуацию сугубо в её семье.

Ah, Nora, isn't it a bitter thing to think of him floating that way to the far north, and no one to keen him but the black hags that do be flying on the sea?

До чего же горько думать, что его так далеко на север отнесло и некому было его оплакивать, кроме разве черных ведьм, что над волнами летают.

«Черные ведьмы» присутствуют в исходнике, добавляя мрачности и без того безысходной картине, но для носителя языка очевидно, что в первую очередь речь тут идёт о бакланах.

It opens softly and old women begin to come in, crossing themselves on the threshold, and kneeling down in front of the stage with red petticoats over their heads.

В комнату одна за другой входят старухи и, перекрестившись на пороге, становятся на колени в один ряд вдоль рамы. Головы у них накрыты подолами их красных юбок.

Старухи с задранными на голову юбками – чрезвычайно странное зрелище даже для Аранских островов. Речь же о том, что старухи, торопясь принести скорбную весть, накинули вместо шали на голову первый попавшийся дома предмет – парадную красную юбку, что висит на самом видном месте – другую, а не ту, которая и так была на каждой из них.

I'll have no call now to be going down and getting Holy Water in the dark nights after Samhain

 

 

It's a great rest I'll have now, and great sleeping in the long nights after Samhain

И незачем мне будет теперь спускаться за святой водой темными осенними ночами в дни поминовения умерших

 

 

Но теперь уж я отдохну, и, право, пора. Великий покой обрету я и крепкий сон в долгие ночи после поминовения умерших

В оригинале речь идёт об одном из самых важных кельтских праздников Самайн. Считается, что в этот день мир богов приоткрывается, становясь видимым для людей, а души мёртвых свободно передвигаются среди живых.

 

Речь снова о противопоставлении старых и, очевидно, более могущественных божеств относительно молодому христианству

Michael has a clean burial in the far north, by the grace of the Almighty God. Bartley will have a fine coffin out of the white boards, and a deep grave surely. What more can we want than that? No man at all can be living for ever, and we must be satisfied.

По милости божьей, Майкла далеко на севере похоронили по-христиански. У Бартли славный гроб будет из белых досок и глубокая могила. И что мы еще можем для себя желать? Ведь никто не может жить вечно, и смириться с этим должны мы все.  

Финальные фразы ставшего знаковым для англоязычной литературы монолога Морьи. Завершающее слово satisfied у Синга означает далеко не только смирение. Эти строчки для своей пьесы Синг позаимствовал из письма своего знакомого с Аранских островов, который писал драматургу о смерти шурина: We must be satisfied because nobody can be living forever, прибавляя «he (т.е. покойный) must be satisfied. Т.е. этим словом подчёркивается не столько смирение аранцев перед лицом судьбы, сколько некий фатализм. Покойный должен быть доволен, а мы удовлетворены тем, что всё идёт своим чередом и в установленном порядке, и что мы исполнили свой долг – достойно похоронили своих мертвецов. Отсюда важность и clean burial – не обязательно христианских похорон в этих наполовину языческих краях, сколько похорон «по-людски».

И это только основные моменты, при объеме пьесы в 10 страниц, переполненных различными намёками, двусмысленностями, мрачными предзнаменованиями и отсылками к народным легендам. Кроме того, все десять страниц этой пьесы написаны аутентичным для тогдашних Аран языком, т.е. английским, но с обилием совершенно нетипичных для классического английского синтаксических конструкций. Один из примеров:  

I'm after seeing him this day, and he riding and galloping

The young priest is after bringing them

I after giving a big price for the finest white boards you'd find in Connemara.

Конструкция с использованием слова after, причем то с наличием соответствующей формы глагола to be, то вообще без оной, служит для передачи простого прошедшего времени. Однако никаких попыток показать инаковость речи жителей Аранских островов, их изолированность, в том числе лингвистическую, от большой земли, оригинально перевести характерные и типичные лишь для этой местности слова, переводчиком предпринято не было. Впрочем, тому имеется объяснение: откуда он мог знать о важном значении самого языка в драмах Синга, да и просто о переводе отдельных слов, не имея выхода на ирландцев? Повторяю, цель этого разбора не принизить мастерство переводчика, но скорее показать, что в этой работе его можно было бы уподобить легкоатлету, ноги которого тренером попросту переломаны.

Триумф смерти

Вот мы и подошли наконец ко второй заявленной в этом посте теме: участь переводчиков в эпоху Большого террора. Для меня, повторюсь, эта тема прямо перекликается с представленной выше пьесой Синга, и вместе они – с античными трагедиями.

 Уже легендарной стала история о первых советских переводчиках Джойса, многие из которых оказались в лагерях или были расстреляны, а их имена в хранящихся в библиотеках книгах, что каким-то чудом успели напечататься, попросту замазывались. По крупицам собирая информацию относительно той вакханалии, что развернулась вокруг людей, связавших свою жизнь с иностранной литературой, поневоле представляешь себе какого-то зловещего Молоха, равнодушно пожирающего людей, что просто любили слова и всяческие их сочетания. Как жили и работали эти люди в подобных кафкианских условиях? Что думали и чувствовали? Каково это вообще: большую часть дня бродить по Дублину вместе с Леопольдом Блумом, подбирать русскоязычные аналоги многогранным каламбурам Джойса, мысленно находиться в лондонском или парижском высшем свете, откуда тебя вдруг безжалостно выдергивает рука равнодушно-тупого палача? Это, несомненно, тоже трагедия рока. Только, в отличие от рока «Скачущих к морю», рукотворного.

Искусство художественного перевода в СССР вышло на новый уровень с появлением школы художественного перевода, которую создал И. Кашкин в самом начале 1930-х годов. Небольшой группе талантливых переводчиков удалось не только перевести заново многие произведения зарубежных классиков для готовящихся собраний сочинений, но и открыть советским читателям новые имена: Джойс, Стейнбек, Голсуорси, Бернард Шоу, Олдридж. Переводческие работы «кашки́нцев» чаще всего представлял журнал «Интернациональная литература» - из восьми членов первой его редакционной коллегии половина (Бруно Ясенский, Леопольд Авербах, Артемий Халатов и Сергей Динамов) была расстреляна в годы Большого террора. Первому, некогда члену Французской компартии, переехавшему в СССР, не помогло участие в написании печально известной книги «Беломорско-Балтийский канал имени Сталина»; последнего не спасло рабочее происхождение и служба в Красной Армии.

Судьба же самого И. Кашкина, ставшего патриархом отечественного художественного перевода и воспитавшего немало замечательных последователей, к числу которых относится и знаменитая Нора Галь, сложилась вполне удачно. Автор биографии Хэмингуэя, с которым он был лично знаком и которого называл не иначе как «мой Хэмингуэй», Кашкин верил, что между переводчиком и переводимым им автором обязана существовать тесная связь, и он был убеждён, что «переводить надо только то, чего не можешь не переводить, то есть именно тех авторов и те их вещи, к работе над которыми побуждает тебя твоя собственная инициатива и склонность». Золотые слова! Кашкин даже вроде бы чувствовал некую мистическую связь, соединяющую его с Хэмигуэем. Однако читая эти горделивые и пропитанные хэмовской независимостью фразы, почему-то вспоминаешь и другие строки, из одной позднесоветской песни: «Одни слова для кухонь, другие для улиц». Мог ли Кашкин не на словах, а на деле исповедовать бунтарское кредо родственного ему Хэмингуэя, да ещё и в эпоху Террора? Когда его коллеги, переводчики и издатели, один за другим «уходили в море». А сверху всё спускались директивные документики, вроде:

Докладная записка заведующего отделом управления кадров ЦК ВКП(б) М.И. Щербакова А.А. Жданову о кадрах государственного издательства иностранной литературы

16.08.1947

СЕКРЕТАРЮ ЦК ВКП(б) тов. ЖДАНОВУ А.А.

Отдел печати и издательств Управления кадров ЦК ВКП(б) начал проверку кадров Издательства иностранной литературы. Выявлено, что работающие на дому переводчики оставляют у себя копии переводов книг. Это делается под предлогом перестраховки на случай возможного искажения текста последующими инстанциями. Оставление у переводчиков копий переводов книг иностранных авторов, содержащих часто антисоветскую пропаганду, может способствовать ее распространению.

В издательстве работает до 500 переводчиков, среди которых есть люди, не внушающие политического доверия.

Отдел Управления кадров ЦК ВКП(б) просит разрешить ему дать указание руководству Иноиздательства:

1. Востребовать у переводчиков все хранящиеся у них переводы иностранной литературы.

2. Установить на будущее, что копии переводов должны храниться не на квартирах переводчиков, а в издательстве.

Зав. отделом Управления кадров ЦК ВКП(б) М. ЩЕРБАКОВ

АНДРЕЕВ

16 августа 1947 г.

Вот так вот. Секретариат ЦК ВКП(б) лучше знает, как нужно работать переводчикам, не оставляя им возможности составить собственную переводческую базу. Интересно, что бы сказал старина Хэм по этому поводу?

Пока Кашкин размышляет о тесной духовной связи с буржуазными писателями загнивающего Запада, его профессиональный круг претерпевает значительную чистку. В число попавших под каток репрессий литераторов угодил и известный молодой переводчик Игорь Романович, член первого переводческого объединения, которым руководил Иван Кашкин. По воспоминаниям жены Романовича:

«Его ведь арестовали из-за Джойса. А дело было так: мы пошли на лыжную прогулку. В этот день Игорь получил гонорар и, зная, какая я сластена, купил много апельсинов и вкусных шоколадных конфет. И когда мы, разгоряченные от снега и от радости, что нам предстоит вечер вдвоем, готовились к роскошному чаепитию, услышали стук в дверь. Это был дворник, который попросил Игоря зайти на несколько минут в домоуправление что-то подписать. Больше я его никогда не видела».

Блестяще-хитроумная операция по обезвреживанию опаснейшего преступного элемента. Продолжает племянница врага Советской власти, даже не арестованного в формальном смысле этого слова, а элементарно похищенного.

«Моя тетя Леночка [жена Игоря Романовича – примечание моё], оказалась в нашей семье потому, что у моего известного деда профессора Гениева хватило смелости приютить - более того, оформить как свою племянницу - вернувшуюся из лагеря молодую женщину, которая попала туда, потому что была женой космополита - переводчика Хаксли, Лоуренса, Паунда и этого пресловутого Джойса, который, как объявили на первом съезде советских писателей, не помогал строительству Магнитогорска».

До вышеприведённого указания Секретариата ЦК ВКП(б) остаётся почти 10 лет, но доблестные охранители не дремали уже тогда. Снова племянница Романовича:

«В доме книг Джойса не было, как, конечно, не было и рукописей Игоря Романовича. Я их нашла в Горьковской библиотеке, т.е. библиотеке МГУ, и, прочитав «Дублинцев», поняла, что такая проза мне абсолютно по силам для анализа: это наш ирландский Чехов. Немного смутило меня то, что все имена переводчиков в оглавлении были густо замазаны чернилами. Автор предисловия был мне абсолютно не известен».

Игорь Романович умер в лагере от голода. Впоследствии, естественно, реабилитирован.   

***

Другому патриарху отечественного перевода И.А. Лихачёву, отметившемуся и переводами ирландцев, в связи с чем посвящение памяти этого переводчика можно встретить, например, на титульном листе антологии ирландских рассказов «Пробуждение», тоже повезло отнюдь не так, как Кашкину. К моменту ареста в 1937-м году Лихачев свыше десяти лет проработал в Высшем военно-морском инженерном училище им. Ф. Э. Дзержинского, сначала штатным преподавателем, затем начальником кафедры иностранных языков; также был членом Общества культурной связи со странами Пиренейского полуострова и Латинской Америки. Лихачеву инкриминировалась и «фашистская пропаганда», и военный шпионаж в пользу Италии, и подготовка убийства С. М. Кирова, и участие сразу в трех террористических организациях. Из протокола допроса «свидетеля»: «Лихачев являлся типичным представителем наиболее враждебной части старой интеллигенции. Он был так называемым «чистым эстетом», ищущим в уходе в заумное беспредметное искусство избавление от ненавистной ему советской действительности». Там же сообщается, что  Лихачев рекомендовал в Гослитиздат для переводов книги зарубежных авторов «с явно выраженным фашистским и антисоветским направлениями»; «летом 1936 г. он имел свидание с Андре Жидом в Европейской гостинице, во время пребывания последнего в Советском Союзе, в Ленинграде, и передал ему свои антисоветские стихи, написанные на французском языке, для опубликования за границей». Двадцать лет он проведёт в тюрьмах, лагерях и ссылках. Там он работал: в аптеке, изготовлял дранку, шил рукавицы, переписывал бумаги, чертил, чистил выгребные ямы, копал землю, изготовлял электроды и протравлял старые напильники. Впоследствии, будучи уже инвалидом, естественно, реабилитирован. 

***

Автору единственного на тот момент более-менее содержательного очерка о Синге Михаилу Наумовичу Гутнеру, доценту кафедры западноевропейской литературы, «повезло» умереть своей смертью - в возрасте 30 лет, в марте 1942-го года от голода в ходе начавшейся эвакуации Ленинградского университета в Саратов.

***

В 1934-м году в журнале «Звезда» был опубликован эпизод «Аид» из «Улисса»  под заголовком «Похороны Патрика Дигнэма» в переводе Валентина Стенича. В 1935-м году там же были напечатаны еще два эпизода в переводе Стенича, озаглавленные «Утро мистера Блума», со вступительной статьей Мирского. В 1937-м году арестованы и Мирский, и Стенич. О последнем стоит упомянуть особо.

Валентин Осипович Стенич (настоящая фамилия — Сметанич; 1897–1938) — примечательная фигура в литературной жизни 20–30-х годов XX века. Блестящий переводчик, открывший русскому читателю Джойса, Дос Пассоса и Фолкнера, автор либретто к «Пиковой даме» Мейерхольда, поэт и, по описанию Блока, русский денди, Стенич свободно говорил и читал на трех иностранных языках — немецком, французском и английском. Переводческая деятельность лишь способствовала дружбе Стенича с самыми разными литераторами. В литературных кругах обеих советских столиц его знали все. Он слыл законодателем мод, оригиналом и эксцентриком, общепризнанным авторитетом в области художественных оценок. Дружил с Олешей и Зощенко, причём последний принимал активное участие в переводе «Улисса», который делал Стенич, - Зощенко специально подыскивал для Стенича особо хитроумные слова и выражения.   

В 1928-м году в Ленинград приезжает Джон Дос Пассос, которого Стенич не только водил по городу, но и привез на дачу к Корнею Чуковскому. Из воспоминаний классика американской литературы: «Стенич  был авангардистом. Он перевел мой роман и горел желанием узнать последние новости о Джойсе и Элиоте». А в 1936-м году Стенич познакомился с другим иностранным писателем — Андре Жидом, приехавшим осенью в СССР  и с которым Стенич успел встретиться пару раз и даже рассказать кое-что о Lubyanka, привлекшей особое внимание писателя. Все эти знакомства чередовались с регулярными арестами, но, несмотря на это, разного рода эксцентричные и, как бы сейчас сказали, протестные выходки его продолжались. Ему ничего не нужно было писать про духовную связь с Хэмингуэем – как раз он-то и жил (вернее, пытался жить) внутренне свободной жизнью, говорил, что думал, и не боялся едких выражений в адрес власти и политических анекдотов. Конец «советского Хэмингуэя» слегка предсказуем.

По свидетельству Н. Чуковского, за неделю до последнего ареста дома у Стенича состоялся вечер, где были Осип Мандельштам, Надежда Мандельштам, Анна Ахматова, Стенич, его жена и сам Чуковский. На вечере Мандельштам читал свои стихи. Прощаясь с гостями на лестничной площадке, Стенич, указывая на одну дверь за другой, рассказывал, когда и при каких обстоятельствах забрали хозяина. На двух этажах он остался едва ли не единственным на воле, если это можно было назвать волей. «Теперь мой черед» — сказал он.

В ночь на 21 сентября 1938 г. Стенич был расстрелян. Впоследствии, естественно, реабилитирован.  

***

В послевоенные годы сага о переводчиках заиграла новыми, безродно-космополитными красками. И вот уже озабоченные еврейским заговором русские коммунисты пишут натуральный донос - на всякий случай анонимно, а то вдруг Партия вновь, как в ранние постреволюционные годы, невзначай возьмёт курс на юдофилию.

«Уважаемый тов. Суслов, мы просим Вас помочь группе русских переводчиков и обратить внимание на явные дискриминации, которые систематически практикуются в Издательстве иностранной литературы. Некоторые редакции издательства не хотят иметь дело с русскими переводчиками и указание в анкете на еврейское происхождение считается гарантией хорошего перевода. Неужели правильно в какой-то отрасли работы целиком отмахиваться от русских и считать их неспособными и не владеющими своим родным языком?»

На эту анонимку следует разбирательство и написанная по его итогам докладная записка агитпропа ЦК М.А. Суслову от 02.11.1950 об итогах «общей проверки» работников государственного издательства иностранной литературы – естественно, с пометкой «Сов.секретно», государственной ведь важности же дело!

«Продолжают работать в издательстве лица, родственники которых подвергались репрессиям со стороны органов советской власти или находятся за границей. …Отделом пропаганды и агитации была проведена общая проверка штатных и внештатных работников этого издательства. Факты, изложенные в письме, подтвердились. В издательстве имеет место некоторая засоренность кадров. В 1948 году в порядке очищения аппарата из издательства было уволено по деловым и политическим мотивам 146 человек. Работа по очистке продолжалась и в 1949 году. За время с 1 января по 1 мая 1949 г. только по политическим мотивам было освобождено 26 штатных работников и 108 внештатных переводчиков и редакторов».

Последствия такой «очистки» для неблагонадёжных сотрудников неизвестны – на том этапе «звёзд» и их верных биографов в этой среде уже практически не осталось. Но вряд ли большинство из них жило долго и счастливо.  

В наше время, когда все эти подробности достаточно легко найти в свободном доступе, тот же Стенич стал героем целого ряда работ и очерков, некоторые из которых настроены на «разоблачительный» лад: дескать, и болтал много, да и вообще мутный был, наверняка что-то тёмное за ним тянулось. Людям вообще свойственно рационализировать и находить простые, понятные и комфортные объяснения непостижимо-неприятным для них вещам. Но важно не упустить из виду главный факт: вышеприведённые люди никого не убивали, но были убиты. Убиты жестоко и совершенно бессмысленно. Они, благодаря своей эрудиции, образованию, кругозору и самым широким кросс-культурным контактам могли образовать, возможно, лучшую в мире переводческую школу – мало в каких других странах переводами занимались люди, которые водили дружбу с переводимыми ими писателями, да и сами бы легко могли стать писателями первой величины. Но вместо этого часть их была физически уничтожена, а оставшаяся часть работала уже с перебитыми ногами. При всём уважении к последующей советской школе перевода,  труды непосредственных продолжателей требуют весьма и весьма значительной корректуры. Это, конечно, мелочи, но я навскидку точно помню, что у одного из признанных авторитетов перевода, автора многочисленных профильных пособий и рекомендаций, «сырниками» оказывались cheeseburgers, а «музыкой ритма и блюза»… впрочем, это очевидно. А если подойти к сличению переводов пристрастно? Как бы мы не жаловались на качество современных художественных переводов, они, конечно, сильно хромают стилистически, и это объяснимо – профессия ныне столь мало оплачиваема, что любой литературно одарённый человек скорее уйдёт в сферу рекламы, а мало-мальски заметные литераторы уж точно не будут впрягаться в это ставшее с течением времени не шибко престижным ярмо, – но смысловая точность отдельных слов и выражений, благодаря Интернету, не идёт ни в какое сравнение с работами мастеров прошлого, фактически отрезанных от остального мира.

Массовое уничтожение и запугивание любителей изящной словесности поможет власть предержащим в СССР не больше, чем человеческие жертвоприношения в империи ацтеков в качестве средства противодействия конкистадорам. У доблестных охранителей, пристально занятых сферой искусства, идеологии и пропаганды, не хватило сил сосредоточиться на такой мелочи как экономика. «Улисса» в России всё-таки переведут - в начале 90-х, что просто неприлично для европейской страны. Аккурат тогда, когда автор этого поста, будучи московским школьником, получал гуманитарную помощь от перманентно загнивающих стран вероятного противника.

«И что мы еще можем для себя желать? Ведь никто не может жить вечно, и смириться с этим должны мы все».    

Profile

kapetan_zorbas: (Default)
kapetan_zorbas

August 2017

M T W T F S S
 123456
7891011 1213
14151617181920
21222324252627
28293031   

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Aug. 18th, 2017 00:08
Powered by Dreamwidth Studios