kapetan_zorbas: (Default)
[personal profile] kapetan_zorbas
 Ровно двадцать лет назад, в июне 1997-го, свет увидела песня, что спустя все эти годы по-прежнему остаётся со мной. С музыкальными телеканалами в России тогда было туго, а ассортимент отечественных радиостанций скорее отпугивал любителей англоязычного рока, потому мое знакомство с творчеством группы The Verve, а затем и её солиста Ричарда Эшкрофта, состоялось два года спустя, в затерявшемся среди арбатских улочек кафе «Кризис жанра». То было малюсенькое заведение, расположившееся в подвале жилого дома, потому любая шумная тамошняя активность, вроде концертов малоизвестных исполнителей, заканчивалась аккурат к 23:00. В 90-е большинство клубов, предлагавших посетителям живую музыку, взимали плату за вход, потому бесплатный «Кризис» сразу стал для бедных студентов почти что родным домом. Для меня вообще загадка, за счёт чего этому заведению удалось просуществовать несколько лет, ибо благодарные ценители западной музыки (в «Кризисе» пропагандировался преимущественно брит-поп) не упускали возможности регулярно отлучаться за более дешевым пивом в соседнюю булочную, а те, кто с претензией, так вообще не стесняясь прихлебывали на тамошних концертах принесенный с собой коньяк. И вот после очередного, по сути, «квартирника» и воцарившейся ненадолго тишины сквозь табачный туман прорезалось что-то невероятно воздушное, задумчивое, торжественное и меланхоличное, горькое и сладкое…

Заворожён в тот момент, похоже, был не только я, поскольку местный ди-джей врубил эту песню на «рипите», т.е. прозвучала она раз восемь подряд. Но никакого желания сменить пластинку ни у кого не возникало.
 

Cos' it's a bittersweet

symphony this life...

Trying to make ends meet,

you're a slave to the money then you die.

I'll take you down the only road I've ever been down...

You know the one that takes you to the places where all the veins meet, yeah.

 

No change, I can't change, I can't change, I can't change,

But I'm here in my mold, I am here in my mold.

But I 'm a million different people from one day to the next...

I can't change my mold, no, no, no, no, no, no

 

Well I never pray,

But tonight I'm on my knees, yeah.

I need to hear some sounds that recognize the pain in me, yeah.

I let the melody shine, let it cleanse my mind , I feel free now.

But the airwaves are clean and there's nobody singing to me now.

 

No change, I can't change, I can't change, I can't change,

But I'm here in my mold , I am here in my mold.

But I'm a million different people from one day to the next...

I can't change my mold, no, no, no, no, no, no

 

Cos' it's a bittersweet

symphony this life...

Trying to make ends meet,

you're a slave to the money then you die.

I'll take you down the only road I've ever been

Down.

It justs sex and violence, melody and silence.

 (Been down) (Ever been down) (Ever been down)

 

Потому что жизнь –

это горько-сладкая симфония…

Пытаясь свести концы с концами,

Ты раб денег – а потом ты умрешь.

Я покажу тебе единственную дорогу, какая мне известна...

Знаешь, я возьму тебя с собой – туда, 

на перекресток всех артерий.

 

Всё неизменно, я не смогу измениться, нет, не смогу измениться.

И в этом моя сущность, в этом моя сущность.

И пусть изо дня в день я меняю миллион обличий…

Изменить свою сущность я не могу, нет, нет

 

Вообще-то я никогда не молюсь,

Но этим вечером встал на колени,

Мне нужно услышать некие звуки,

что отвечают этой боли во мне.

Сияние мелодии осветило мой разум,

Теперь я свободен.

Но опустел эфир и больше никто мне не поет.

 
Всё неизменно, я не смогу измениться, нет, не смогу измениться.

И в этом моя сущность, в этом моя сущность.

И пусть изо дня в день я меняю миллион обличий…

Изменить свою сущность я не могу, нет, нет

 

Потому что жизнь –

горько-сладкая симфония…

Пытаясь свести концы с концами,

Ты раб денег – а потом ты умрешь.

Я покажу тебе единственную дорогу, какая мне известна.

Это секс и безумство, музыка и тишина.

 

Этим простым и одновременно глубоким и емким словам вполне отвечает мелодия, печальная и светлая, словно бы кружащаяся на одном месте, с бесконечными повторами темы. Что ж, ведь и все мы, в определённом смысле, без конца ходим по замкнутому кругу обретений и потерь. И в какой-то момент у меня возникло чувство, что эта песня способна вместить целую жизнь, и что жизни множества знакомых мне людей идеально на неё ложатся – будто именно для них она написана и о них, со всеми их взлетами, падениями, поисками, комплексами, страхами, страстями, разочарованиями, несчастьями, радостями, постоянным стремлением к переменам и постоянной же неспособностью изменить себя, свою сущность. Потому что в едином клубке противоречий переплелись две сюжетные нити:

I'm a million different people from one day to the next

и

No change, I can't change, I can't change, I can't change.

Печальная, но и обнадеживающая диалектика. Вот несколько невыдуманных историй, ее подтверждающих.

 

R приехала из регионов покорять Москву. Ну, что значит покорять… В её уездном городе N и до сих пор люди выживают в самых жалких условиях, так что желание образованной девушки выбраться из этого болота безнадежности вполне понятно. Потом была изматывающая работа, но и высокие заработки; два брака – правда, распавшихся, не в последнюю очередь из-за собственной её яркой самости и неумения прощать окружающим пассивность, слабость (черта, свойственная многим селфмейдменам: некогда они сделали трудный выбор, прошли трудный путь – отчего же другие не могут?). Относительно сладкая часть её симфонии закончилась с последним валютным обвалом, когда впереди замаячила перспектива полнейшей профессиональной невостребованности, а значит и нищеты, ведь она всегда рассчитывала только на себя. Пытаясь свести концы с концами, ты раб денег – а потом ты умрешь. Какие у неё в тот момент были планы? «Я тут приметила один очень красивый дом – если что, с него хорошо будет прыгать», – как-то сказала она мне абсолютно спокойным голосом человека, разложившего всё по полочкам. Но симфония жизни парадоксальна, и за самым безнадёжным минором может внезапно последовать мажор. Её рабочая сфера худо-бедно оправилась от кризиса, да и в личной жизни развивается перспективный роман, из которого активно произрастают новые впечатления и интересы, ведь изо дня в день я меняю миллион обличий…  Очень надеюсь, что неизбежная минорная часть симфонии в следующий раз не будет столь безнадёжной. Но способен ли человек, некогда в деталях продумавший самоубийственный план, более не держать его в уме в случае новых бедствий? «Всё неизменно, я не смогу измениться, нет, не смогу измениться. И в этом моя сущность».

 

G всю жизнь играл в команчей. Уж не знаю, на каком этапе и в связи с чем этот образ поселился в его голове, но с самой юности с языка у него не сходили индейцы, ковбои, конфедераты и прочий фольклор эпохи Дикого Запада. Под это дело пришлось даже выучить английский и сколотить пару-тройку любительских рок-групп. But I'm a million different people from one day to the next. Каждый из нас нуждается в каком-то развитии, потому вскоре список интересов G распространился уже на всемирную историю, причём, естественно, в части разных военных столкновений. Далее пошли компьютерные игры, «танчики» и тому подобное. Как и многие в нашей стране, выросший без отца, он, несмотря на своё рок-н-ролльное раздолбайство, мечтал о собственной крепкой семье. И мечта сбылась: он встретил девушку, по всем его странным критериям ему подходящую. Далее случилось превращение в умудрённого жизнью (т.е. игрой в «танчики» и прочтением милитаристской литературы авторства условного Проханова) патриарха. Но, как уже можно было догадаться, No change, I can't change, I can't change, I can't change. Команчи, танчики, Вторая Мировая и рок-н-ролл одержали верх над скучным семейным бытом. Недавно я встретил его на улице – в девять утра он был уже с пивком и нетвердо стоял на ногах. Семьи нет, работы нет, но… Но зато есть многомиллионный проект в Новороссии! Куда он – некогда команч и американофил – теперь активно ездит в командировки (что бы это ни значило). К этому «проекту» он, попутно костеря «пиндосов», по старой дружбе решил сразу же подключить и меня (скрепить сей договор предполагалось незамедлительными напитками). Рассудив, что многомиллионные прожекты и утреннее пиво у метро – вещи слабо совместимые, я под ручку отвёл моего команча к нужному поезду и, отказавшись от блестящего предложения, поспешил на работу. Что ж, он, похоже, нашёл свой Дикий Запад. Но кто знает, какую часть симфонии жизни ему еще суждено услышать. I'm a million different people from one day to the next.

 Горько-сладкой выдалась и судьба самой «Симфонии». В далёком 1965-м году «Роллинг Стоунз» записали и выпустили одну из первых песен авторства Джаггер/Ричардс. Вот она:

Ну, песня и песня, с годами вышедшая из числа обязательных к исполнению хитов группы. Через некоторое время тогдашний продюсер группы Эндрю Олдхэм в рамках своего стороннего проекта «Оркестр Эндрю Олдхэма» записал оркестровые версии различных песен «Роллингов». Среди таких каверов была и версия песни The Last Time авторства довольно известного в те годы композитора Дэвида Уайтекера.

В 90-е на этот также позабытый со временем кавер обратил внимание молодой Ричард Эшкрофт, лидер перспективной в середине 90-х группы The Verve. Написав к этой мелодии стихи, далее он поступил вполне честно: его группа официально договорилась с Алленом Кляйном, бывшим менеджером «Стоунз», владевшим авторскими правами на наследие группы до 1970-х годов, о лицензионном использовании семпла этой оркестровой версии, состоящего из шести нот, в обмен на 50 процентов дохода от будущей песни The Verve. Никто тогда не ожидал от группы средней руки какого-то прорыва, но, когда «Симфония» обрела огромную популярность, Кляйн заявил, что The Verve нарушили договор и использовали в своей песне куда больше условленной части. Им был подан иск, по итогам которого – несмотря на новое оригинальное вступление, аранжировку и слова (и их фонетику, что немаловажно), да и просто общий посыл, делающий этот вариант совершенно оригинальным произведением – в его пользу теперь отходило все 100 процентов дохода от песни. Далее ситуация приняла совсем абсурдный оборот: поскольку любая выходившая и выходящая оригинальная композиция «Стоунз» в обязательном порядке помечается как авторства Джаггер/Ричардс (даже если их роль в создании такой песни была не самой большой), то Кляйн – владелец материала 60-х под маркой Джаггер/Ричардс – добился еще и того, чтобы в авторах Bittersweet Symphony помимо Эшкрофта теперь указывались ещё и Джаггер с Ричардсом, никакого отношения к оркестровой версии вообще не имевшие. 

 

V вырос в интеллигентной семье, поощрявшей развитие тонкого вкуса. В институте был одним из заводил и законодателей моды. Казалось, он как рыба в воде чувствует себя на гламурных тусовках, а втайне комплексовал из-за вечного отсутствия денег, ведь по финансовому положению до большинства обитателей этого гламурного мира он не дотягивал никогда. Пытаясь свести концы с концами, ты раб денег…  Со временем приучился жить в долг, такие долги не отдавая. Наконец даже самые толерантные кредиторы перестали ссужать ему новые суммы, и однажды он трагическим голосом признался в полном своем одиночестве – действительно, на гламурных тусовках без денег делать нечего. Но всё неизменно, я не смогу измениться, нет, не смогу измениться. В этом моя сущность. Проще оказалось запускать руку в карман работодателя. Горькая часть симфонии жизни не замедлила явиться: статья за мошенничество и реальный тюремный срок. Слетевшиеся кредиторы с изумлением обнаружили, что от колоссальных растрат не осталось ничего – ни квартир, ни машин – всё было спущено на простое потребление, соответствующее его представлениям о достойной жизни. Но симфония на этом не закончилась, вскоре после его отсидки явив свою сладкую сторону: брак с богатой наследницей. Правда, по слухам, он полон новых прожектов, приблизительно прежней направленности, ибо всё неизменно, я не смогу измениться, нет, не смогу измениться. И в этом моя сущность.

Сладкая часть, вознесшая The Verve на вершину хит-парадов, обернулась горькой: группа лишилась доходов от своего главного хита, который Кляйн теперь налево и направо пристраивал по различным рекламным роликам. «Роллинги», как рыбы в воде ориентирующиеся в конъюнктуре рынка, внезапно вспомнили о своей The Last Time, включив давно забытую песню в гастрольный тур 1998-го года. Кит Ричардс рубанул, что пускай The Verve напишут песню получше, тогда и с деньгами у них всё будет в порядке – как будто сама The Last Time (как и многие другие песни «Роллингов» эпохи наплевательского отношения к авторским правам) не была в свою очередь заимствована из репертуара малоизвестной ныне группы 50-х, о чём Ричардс чистосердечно признался в 2003-м. Очнулся даже продюсер никогда толком не существовавшего оркестра Эндрю Олдхэм, также выбивший себе компенсацию: «Что касается Ричарда Эшкрофта, ну, я не знаю, как исполнитель может быть сильно задет таким опытом. Каждый из них относится к песням как к своим детям, и Ричард думает, что он что-то написал. Но нет, ничего он не написал, и ему нужно это осознать». Интересно, он когда-нибудь говорил что-либо подобное «Роллингам» в случае их плагиата?

Нещадная эксплуатация главного хита The Verve Кляйном не могла не повлиять на эмоциональное состояние Эшкрофта и, как следствие, распад его группы на пике славы –третий альбом The Verve, что начинается с «Симфонии», удачен и сам по себе, не содержа ни единой проходной песни. «Исполняя Bittersweet Symphony, я счастлив каждый раз оплачивать несколько счетов этих парней. Ведь это лучшая песня «Роллинг Стоунз» за последние двадцать лет».  

 

Q никогда не была рабой денег – в её семье они водились и водятся в избытке. Её симфония развивалась исключительно мажорно, но лишь до определённого момента – замужества. Q, к несчастью для себя, красой не отличалась, потому ухажеров у неё практически не было. Наконец, он появился – простой паренёк из нищей российской глубинки. Несмотря на имущественную и образовательную разницу, ладили они неплохо, со временем более-менее притёршись друг к другу. Когда на горизонте уже явно встала перспектива брака, состоялся семейный совет, на котором умудрённый жизнью и достатком глава семьи постановил: мезальянсу не бывать. У Q по-прежнему высокий социальный статус. Ей далеко за тридцать, мужчины в её жизни нет. Живёт с мамой. Всё неизменно, я не смогу измениться, нет, не смогу измениться.

По молодости Z окружающим представлялся настоящим мачо. Два «золотых» выезда за ЦСКА (т.е. когда за сезон посещаешь все без исключения матчи клуба вне зависимости от того, в какой город его волею календаря или жеребьёвки забросит), никаких соплей в отношении слабого пола – девушек он менял как… не знаю, часто ли в наше время меняют перчатки, но, в общем, их было много. Истинной же его страстью была любого рода движуха, подчас и с абсурдной, на взгляд окружающих, целью. Абсолютно равнодушный к расовым теориям, в Германии он, будучи как-то раз проездом, во время какой-то тамошней демонстрации сжигал в компании местных арабов израильский флаг; оказавшись в Париже с весьма скудным бюджетом, почти все имевшиеся деньги отдал знакомому сенегальцу на цели планировавшейся, по словам последнего, сенегальской революции – подозреваю, что ушлый негр потом кормил на эту сумму половину своей деревни. В общем, Искатель, с Джаггером в качестве кумира (ох уж этот вездесущий Джаггер, герой нашего времени). Всё изменилось с появлением в его жизни Искательницы, крайне независимой, столь же несентиментальной и не менее авантюрной – авантюризм в её случае касался, естественно не футбола и революций, а финансовых проектов, что для еврейки неудивительно. Пожалуй, впервые в жизни он пошёл навстречу пожеланиям слабого пола и решил изменить свою жизнь. Движуха ушла в прошлое, но все наши недостатки суть продолжение наших достоинств – похоже, взбалмошность и искательство здорово отличали его от других и добавляли шарма. Отказавшись от этих качеств, он, ничего кроме «Спорт-Экспресса» никогда не читавший и кроме «НТВ+» не смотревший, потерял и своё влияние на Искательницу. После разрыва этих отношений я как-то раз заглянул к нему домой: старый футбольный фанат, не знавший слов любви, соорудил из фотографий Искательницы натуральный иконостас размером чуть ли не во всю стену. Причинно-следственные связи он всегда выстраивал недоступным моему пониманию образом: вскоре он решил для себя, что на самом деле всегда был евреем (лучше бы вместо «Спорт-Экспресса» он читал «Маятник Фуко»). И вот уже Z, некогда сжигавший с арабами израильский флаг, начал ходить по Москве в ермолке и рассказывать всем о неизгладимом впечатлении, что произвела на него встреча с Берлом Лазаром. Изо дня в день я меняю миллион обличий. Увы, успехам в профессиональной и личной жизни эта метаморфоза не способствовала никак, да и вообще…  я не смогу измениться. Берл Лазар и ермолка теперь забыты, и жизнь Z снова наполнилась одноразовыми связями, фанатскими выездами, Джаггером и прежней движухой. Никуда не делось и религиозное искательство – ныне он с интересом присматривается разом и к православию, и к неоязычеству.

 The Verve так и не написали песню лучше «Симфонии», из-за внутренних дрязг и внешнего давления распавшись на пике славы. Однако симфоническая тема с тех пор неотъемлемо вошла в сольное творчество Ричарда. В середине нулевых на втором его альбоме Human Conditions появилась эдакая сестрёнка Bittersweet Symphony, не менее воздушная и притягательная, но на этот раз исключительно светлая и полностью оригинальная.

 

Главным достоинством N всегда была её красота. Откровенно она ею не торговала, но к многочисленным ухажёрам относилась весьма придирчиво. Наконец свою благосклонность она обратила на моего друга – симпатичного и образованного парня из небогатой семьи, но подающего большие надежды. Вечная проблема всех подающих надежды в том, что эти надежды никогда не сбываются. N, и сама небогатая, трепетно относилась к детям – в смысле, к своим будущим детям – из соображений их обеспеченности. Пытаясь свести концы с концами, ты раб денег… Когда мой друг перестал казаться ей идеалом мужа и отца её детей, последовала отставка – предельно жёсткая, без всякого конкретного повода, без сантиментов, одномоментная. Никогда не видел, чтобы мужчина так убивался из-за порушенных отношений. Мы сидели у него на кухне: он пил с самого утра, заедая бухло зефирами. На мой вопрос о выборе столь неподходящей снеди, он объяснил, что за тот месяц, что он принимает жидкие алко-калории, единственный вид твердой пищи, от которого его моментально не выворачивает, это зефиры. Правдивость его слов я проверил сразу же, когда всё-таки настоял на более предпочтительном варианте закуски. Рвота, кровь из носа, натуральное разложение заживо… Но симфония жизни всё-таки горько-сладкая. Много лет спустя он, не реализовавший больших надежд, нашёл свою нишу, свою женщину и радостно катает в коляске двойню. Его N по-прежнему красива и по-прежнему в активном поиске. Детей у неё нет.

Сольные альбомы Эшкрофта не снискали ему большой славы, хотя, на мой взгляд, на них полно отличных песен. Тем не менее, в 2005-м году его «Симфонии» всё-таки воздалось по заслугам. На крупнейшем музыкальном фестивале Live Aid (сиквеле того легендарного Live Aid, что состоялся 20 лет назад, в 1985-м) вокалист на тот момент самой популярной группы Британии (Coldplay) Крис Мартин называет Эшкрофта автором лучшей из когда-либо написанных английских песен. Вряд ли он не знал о «вкладе» Джаггера-Ричардса в это произведение. Но, как и любой музыкант, понимал, что великая песня – это не просто последовательность аккордов, некая магистральная тема, аранжировка… Вернее, это и то, и другое, и третье, плюс лирика, а ещё фонетика – когда даже бессмысленные тексты великолепно ложатся на музыку, поскольку озвучивающий их вокал является тем музыкальным инструментом, что добавляет цельности всей конструкции. И ещё пяток-другой ингредиентов. Впрочем, бессмысленность текста это не про «Симфонию».      

Приблизительно тогда же почивший было «Кризис жанра» открылся в центре Москвы по новому адресу, став со временем куда краше прежнего. За его барной стойкой на самых разных языках обсуждались самые разные темы и истории, достойные отдельных рассказов, поскольку в лучшие докризисные годы сюда заглядывали деятели искусства и экспаты, студенты престижных вузов и работники различных посольств. Ночные клубы в нашей стране редко когда ассоциируются с чем-то приличным – их посетителей сурьёзная публика неизменно ругает за прожигание жизни, обильные возлияния и половую распущенность (как будто такое времяпрепровождение не свойственно молодежи).  Когда же в новый «Кризис» впервые заглянул я, там играла группа, перепевающая «битлов», затем на сцену вышли поклонники «Стоунз», а после них диджей поставил… да-да, её. В тот момент я понял, что мне отсюда не уйти. Впрочем, у меня не было выбора, ведь и я не могу измениться.    

 

K всегда был целеустремлённым и не любил пустой болтовни. «Завязывай умничать, карьеру нужно делать», – как-то оборвал он меня на правах старой дружбы, услышав что-то вроде «Пытаясь свести концы с концами, ты раб денег – а потом ты умрешь». В середине нулевых карьеру он-таки сделал и весьма неплохую по меркам среднестатистического москвича. Затем пришли тощие годы кризиса, он надолго остался не у дел и даже полюбил отстранённое умничанье, преимущественно политического толка, сетуя на захвативших всё и вся фсб-шников. Кончился кризис, К умудрился всё отыграть назад, почувствовав себя куда уверенней, чем прежде. Снова пошли снисходительные поучения о блажи всего, не относящегося к деловым интересам. Недавняя безработная оппозиционность сменилась державностью. В последний наш с ним разговор на моё замечание о том, что нет в нашей стране ни единого вида собственности, который у тебя не могли бы отнять, он на правах победителя жизни, в момент крещендо своей сладкой симфонии исповедовавший positive thinking, т.е. прямую связь между целеустремлённостью и результатом, без всяких расшаркиваний возразил: «У тебя отнимут, у меня – нет». Я оценил прямоту его ответа, но желание поддерживать отношения как-то пропало. Но симфония жизни диалектична: с приходом нынешнего кризиса К потерял куда больше прежнего, то есть практически всё. Подозреваю, сейчас он снова оппозиционер, причём с куда большим запалом, прямо пропорциональным его финансовым потерям. 

В 2008-м году на крупнейшем английском рок-фестивале Glastonbury воссоединившиеся The Verve выдают, пожалуй, наиболее монументальное исполнение своей симфонии. Увы, миллионы обличий при невозможности коренных перемен – это и про них тоже. Вскоре группа распалась вновь.


Примечательны комментарии к этому ролику на YouTube, от людей самых разных возрастов и национальностей:

 «Мне 71 год, и я влюбился в Verve. Звучат они просто охренительно».

«Ты – раб денег, а потом ты умрешь. Пожалуй, это самое точное выражение, близкое практически всем нам».

«Он взял заурядную и ничем не примечательную песню Stones и превратил её в произведение искусства. В этой песне больше страсти и души, чем в любой песне «Роллингов». Ни на что подобное у них просто не хватило бы фантазии». 

Ничто не длится вечно. Со временем Эшкрофт стал выпадать из числа хедлайнеров крупнейших музыкальных фестивалей. В Россию потихоньку приходят тощие годы, что спровоцировало массовый отъезд работавших тут иностранцев, чьим компаниям находиться здесь оказалось экономически нецелесообразным, и некогда царившая в «Кризисе жанра» атмосфера вавилонского столпотворения, позволявшая почувствовать (ну, так во всяком случае казалось) нотки бурных европейских 60-х, также исчезла. Меняются тренды, меняются культурные веяния, меняется всё... кроме нас самих. Последние двадцать лет прокручивая в голове эту мелодию, мог ли я сам кардинально измениться? И мог ли пропустить вчерашний, первый и единственный концерт Ричарда в Москве, завершившийся горько-сладкой симфонией? Круг замкнулся.

 

(Москва рукоплещет Bittersweet Symphony)

Стоит ли держаться за балласт воспоминаний? Как бы ни были они важны, со временем становясь неотъемлемой частью твоей личности, куда они пустили столь глубокие корни? Пожалуй, подходящий ответ на этот вопрос есть у Ричарда.  

Everybody's gotta feel the weight of death sometime

And find out what it's like to be left behind

Sometimes you don't get a chance to ask where or why

So let it break the magic beauty of your fragile mind

 

It's not a sign of weakness

When you're searching for the places where the memories flow

There may come a time when you rearrange and may leave those memories

You've gotta let them go

 

Everybody's gotta feel the weight of death sometime

And find out what it's like to be left behind

Sometimes you don't get a chance to ask where or why

Let it break the magic beauty of your fragile mind

Всем иногда приходится осознавать тяжесть смерти

И чувствовать себя покинутым.

Порой даже не удаётся спросить, как и почему,

Так что пусть это разрушит чарующую красоту твоего хрупкого разума.

 

Вовсе не признак слабости

Искать те места, где текут воспоминания.

Возможно, придёт время, когда ты оправишься и сможешь эти воспоминания преодолеть.

Ты должен оставить их в прошлом.

 

Всем иногда приходится осознавать тяжесть смерти

И чувствовать себя покинутым.

Порой даже не удаётся спросить, как и почему,

Так что пусть это разрушит чарующую красоту твоего хрупкого разума.

 

 


From:
Anonymous( )Anonymous This account has disabled anonymous posting.
OpenID( )OpenID You can comment on this post while signed in with an account from many other sites, once you have confirmed your email address. Sign in using OpenID.
User
Account name:
Password:
If you don't have an account you can create one now.
Subject:
HTML doesn't work in the subject.

Message:

 
Notice: This account is set to log the IP addresses of everyone who comments.
Links will be displayed as unclickable URLs to help prevent spam.

Profile

kapetan_zorbas: (Default)
kapetan_zorbas

June 2017

M T W T F S S
   1234
567891011
12131415161718
192021222324 25
2627282930  

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 22nd, 2017 06:50
Powered by Dreamwidth Studios