May. 8th, 2017

kapetan_zorbas: (Default)
 (Представленный ниже доклад касательно творчества Анакреонта был мной подготовлен в рамках институтского семинара по древнегреческой литературе почти 20 лет назад; доклад этот я обнаружил совсем недавно, роясь в старых бумагах, и решил выложить сюда – чего добру пропадать? Параллельно в ходе его прочтения у меня вновь возникли те соображения, которые давно хотелось оформить отдельно - потому решил добавить их сюда в качестве примечания, следующим постом)    

Древнегреческий лирический поэт Анакреонт (около 570 – 478 гг. до нашей эры) происходил родом из малоазиатского города Теос. После захвата города персами в 545 г. до н.э. Анакреонт переселился во Фракию, где участвовал в основании колонии Абдера; затем в 536-522 до н.э. жил на острове Самос при дворе тирана Поликрата и в Афинах – у тирана Гиппарха. После падения Гиппарха Анакреонт жил в Фессалии и умер в возрасте 85 лет либо в Абдере, либо на родине. 

Анакреонт писал на ионическом диалекте древнегреческого языка. Среди дошедших до нас фрагментов его творчества есть прекрасные стихи в память павшего за отчизну в войне с персами Аристоклида, однако в силу того, что большую часть жизни поэт провёл при дворах тиранов, создавая песни для их пиров, придворная жизнь наложила отпечаток на всё творчество Анакреонта: его поэзия воспевает чувственную любовь, вино, праздную жизнь. Анакреонт по праву считается древним классическим певцом любви. 

Поэзия Анакреонта относится к жанру мелической лирики (от греческого слова μέλος – песнь, лирическое стихотворение), исполняемой в Древней Греции первоначально, до эпохи эллинизма, певцами под аккомпанемент музыкальных инструментов. Мелическая лирика исполнялась как в хоровом варианте (на торжествах, общественных праздниках), так и в одноголосом (монодийном). Именно в жанре монодийной мелической поэзии творили Алкей, Сапфо, Анакреонт. 

Эрот, так часто встречающийся у Анакреонта, для поэта – мучитель, но в насылаемых им мучениях нет трагизма. Просто поэт стар и сед и, как ни увлекайся он прекрасной юностью, Эрот улетает прочь:

«Ввысь на Олимп
Я возношусь
   На быстролетных крыльях.
Нужен Эрот:
Мне на любовь
   Юность ответить не хочет.
Но увидав,
Что у меня
   Вся борода поседела,
Сразу Эрот
Прочь отлетел
   На золотистых крыльях».

(перевод Г.Церетели)

Сочетание преклонного возраста и любви становится источником не столько пессимизма, сколько иронической игры. Поэт как бы глядит на себя со стороны – на свои поредевшие кудри, погасшие глаза – и вместе с юными возлюбленными посмеивается над собой:

«Бросил шар свой пурпуровый
Златовласый Эрот в меня
И зовет позабавиться
   С девой пестрообутой.
Но, смеяся презрительно
Над седой головой моей,
Лесбиянка прекрасная
   На другого глазеет.

(перевод В. Вересаева)

(Примечание 20 лет спустя: под «лесбиянкой» тут, естественно, подразумевается просто жительница острова Лесбос, название которого стало именем нарицательным всего лишь в связи с творчеством одной из самых известных его уроженок, Сапфо, - вот так вот парадоксально и непостижимо возникает слава, особенно недобрая слава. Кроме того отметим, что Эрот зовёт поэта позабавиться именно с девой – чуть более подробно об этом с ледующем посте.)     

Поэзия перестаёт быть исповедью: поэт настолько ясно осознаёт своё «я», что может уже по желанию изменить его в стихах, нарисовать свой нарочитый образ, и этот образ начинает жить независимо от самого автора. 

Значительное место в творчестве поэта занимают и вакхические напевы:

«Принеси мне чашу, отрок, - осушу её я разом!
… И тогда, объятый Вакхом, Вакха я прославлю чинно».
(перевод Г.Церетели)

Несчастный старец пытается, кажется, заглушить с помощью Эрота и Вакха страх неотвратимо приближающейся смерти, мрак небытия, ужасы глубин Аида:

«Сединой виски покрылись, голова вся побелела.
Свежесть юности умчалась, зубы старчески слабы.
Жизнью сладостной недолго наслаждаться мне осталось.
Потому-то я и плачу – Тартар мысль мою пугает!
Ведь ужасна глубь Аида – тяжело в нее спускаться.
Кто сошел туда – готово: для него уж нет возврата».
(перевод Г.Церетели)

Лирика Анакреонта и её основные мотивы оказали большое влияние на творчество многих поэтов позднейших времён. Его именем назван жанр лёгкой жизнерадостной лирики – анакреонтическая поэзия – распространённый в европейской литературе эпохи Возрождения и Просвещения. Образцом анакреонтической поэзии служил сборник стихов «Анакреонтика», создаваемый в подражание Анакреонту в разное время, начиная с эпохи эллинизма вплоть до конца античности, и ошибочно ему приписываемый до 
XIX века. Вообще, пока существовала греческая поэзия, от лица Анакреонта сочинялись песни. Образ старика – охотника выпить и насладиться любовью – как нельзя лучше пришёлся впору наивной «философии наслаждения», распространившейся повсеместно, когда человек оказался всего лишь подданным монархии или огромной империи. «Жизнь коротка, спеши пользоваться ею; счастье не в богатстве, а в радостях; Эрот – ребёнок, шалун, мучитель, но без него радостей нет» - вот нехитрые темы этих песен. 

«Мне говорят девицы:
«Анакреонт, ты – старец!
Вот зеркало, - вглядись-ка:
Чело, как череп голый!
Волос нет и в помине!»   
«Есть волосы иль нет их,
Про то я знать не знаю. 
Одно я знаю твердо!
Чем ближе старец к смерти,
Тем с большей страстью должен
В любви искать услады».

В «Анакреонтике» вакхические мотивы занимают так же много места, как и любовная лирика или рассуждения о мимолетности земной жизни. Вслед за Анакреонтом его подражатель (или, скорее, продолжатель традиционных направлений творчества поэта) восклицает:

«Богами заклинаю,
Позволь мне выпить, выпить
Одним глотком всю чашу.
Хочу, хочу безумства!»

Здесь невинное и вполне миролюбивое безумство от красного вина противопоставляется безумию кровопролития:

«Безумствовал когда-то
Геракл, махая грозно
Ифитовым колчаном
И смертоносным луком. 
…Меч острый потрясая…
А я в руках имея
Не меч, не лук, но чашу,
Венком чело украсив,
Хочу, хочу безумства!»

Вино для автора – источник радости, противник печали и тяжёлых размышлений, добрый товарищ в весёлой пирушке, союзник в любовных утехах, надёжный друг в горести:

«Будем пить вино беспечно,
Будем песнью Вакха славить… 
Вакха, что сжился с Эротом…
Он рождает Опьянение,
Он кладёт конец Печали,
Убаюкивает Горе. 
Пусть же смешанную брагу
Отрок нежный нам приносит!
От нее бежит страданье…»

Безымянные авторы достигали и разнообразия, и изящества, а порой и подлинной поэтичности:

«…Напиши, художник славный,
Царь родосского искусства,
Напиши мою подругу
По словам моим, заочно. 
Ты волну кудрей сначала
Положи иссиня-чёрных,
Нежных и, коль воск позволит,
Ароматом напоенных». 
(все отрывки из сборника «Анакреонтика» в переводе Г.Церетели)

Недаром эти анакреонтические стихотворения были тем первым из наследия греческой лирики, что узнала, полюбила и чему стала подражать новоевропейская поэзия.

Свободомыслие, а иногда и политическое вольнодумство, эпикурейское жизнелюбие, беспечность, земные радости, вино, любовь – основные темы анакреонтической поэзии.
Анакреонтические стихи писали во Франции поэты «Плеяды», Шенье, Вольтер, Парни, Беранже; в Германии – Глейм, Лессинг; в России – Кантемир, Ломоносов, Богданович, Державин, Муравьев, Батюшков, Гнедич, Рылеев, Пушкин и многие другие. Следует различать, однако, виды анакреонтических стихотворений: переводы из самого Анакреонта или «Анакреонтики», откровенные подражания поэту или же стихи в стиле Анакреонта. 

Русские поэты переводили Анакреонта чрезвычайно много, начиная с А.Д. Кантемира, который в 1736-1742 гг. перевёл все стихи, приписывавшиеся в то время Анакреонту. Перевод был сделан с греческого оригинала и в рукописи отправлен в дар Елизавете Петровне. Однако опубликован этот труд впервые был лишь в 1868-м году. А в 1794-м архитектор и поэт Н.А. Львов перевёл с подстрочника и издал все «оды Анакреонта» с параллельным греческим текстом. 

М.В. Ломоносов включил анакреонтические стихотворения в свою оду «Разговор с Анакреонтом», где каждой «оде Анакреонта» противопоставлен ответ самого Ломоносова. 
Поэт и переводчик И.Ф. Богданович (1743-1803) переводил «Анакреонтику», принимая её за произведения самого Анакреонта. 

(Примечание 20 лет спустя: отметим этот «испорченный телефон», когда часто какие-то произведения, а то и просто соображения, приписываются тому или иному автору исключительно по аналогии, но зато впоследствии становится чрезвычайно сложно отделить первоисточник от более поздних приписок. Подобные искажения первоисточника – или, как модно сейчас говорить, мутация мемов - самая распространённая вещь в мировой культуре.)

Г.Р. Державин обходился с «Анакреонтикой» весьма вольно (ведь и сами безызвестные создатели сборника запросто обходились с Анакреонтом): в его стихах встречаются и переводы, и подражания, и переиначивания древних стихов с упоминанием лиц, современных Державину, к примеру для сравнения:

Отрывок стиха из «Анакреонтики» Отрывок из оды «К лире» Державина
Хочу я петь Атридов,
Хочу я славить Кадма,
И барбитона струны
Рокочут про Эрота.
Переменил я струну
И перестроил лиру,
И стал Геракла славить,
Но лира отвечала 
Мне песней про Эрота.
Петь Румянцева сбирался,
Петь Суворова хотел;
Гром от лиры раздавался,
И со струн огонь летел…
Так не надо звучных строев,
Переладим струны вновь:
Петь откажемся героев,
А начнем мы петь любовь.

Среди ряда переводов анакреонтических стихотворений у Державина имена из греческой мифологии – Купидон, Афродита – заменены славянскими: Лель, Лада. 

Несмотря на многочисленность русских переводчиков Анакреонта, самыми известными переводами являются, разумеется, стихотворения Пушкина:

«Что же сухо в чаше дно?
Наливай мне, мальчик резвый,
Только пьяное вино
Раствори водою трезвой.
Мы не скифы, не люблю,
Други, пьянствовать бесчинно;
Нет, за чашей я пою
Иль беседую невинно».


Пушкин обращается к анакреонтической поэзии с самых лицейских лет (стихотворение «Гроб Анакреона») и далее в течение длительного периода. Однако великий поэт по-иному осмысливает наследие античного лирика: в посланиях Пушкина к друзьям традиционные анакреонтические мотивы окрашиваются в оппозиционно-политические тона. В одном ряду с Вакхом и Кипридой поэт воспевает свободу. Вместе с тем в некоторых его стихах «анакреонтика» углубляется до подлинного проникновения в дух античности. Образец этому – стихотворение «Торжество Вакха» (1818), которое представляет существенный шаг вперёд по сравнению даже с таким замечательным стихотворением Батюшкова этого цикла, как «Вакханка».

Из всего наследия Анакреонта больше всего повезло «молодой кобылице» - это стихотворение переводили практически все переводчики античного лирика: Пушкин, Львов, Церетели.

«Кобылица молодая, бег стремя неукротимый,
На меня зачем косишься? Или мнишь: я - не ездок?
Подожди, пора настанет, удила я вмиг накину,
И, узде моей послушна, ты мне мету обогнешь.
А пока в лугах, на воле ты резвишься и играешь:
Знать, еще ты не напала на лихого ездока!»

(перевод Г.Церетели)

Чувствуется иносказание, игривый подтекст. По-иному предстаёт перевод Пушкина:

«Кобылица молодая,
Честь кавказского тавра,
Что ты мчишься, удалая?
И тебе пришла пора;
Не косись пугливым оком,
Ног на воздух не мечи,
В поле гладком и широком
Своенравно не скачи.
Погоди; тебя заставлю
Я смириться подо мной:
В мерный круг твой бег направлю
Укороченной уздой».


Творческое наследие Анакреонта оказало несомненное и весьма значительное влияние на развитие всей европейской поэзии в Новое время. Анакреонт остался в веках самым знаменитым «поэтом любви» не только для греков, но и для всех народов.
kapetan_zorbas: (Default)
 (Навеяно докладом о творчестве Анакреонта, в ходе прочтения которого у меня спустя 20 лет вновь возникли некоторые соображения касательно сексуальной жизни в Древней Греции)  
 

Хоть и в одном из приводимых в предыдущем посте стихотворений главного певца любви и удовольствий речь идёт о забавах с девой, блистательная цивилизация Древней Греции ныне настолько ассоциируется с якобы процветавшим в ней гомосексуализмом, что даже, например, в английском языке прилагательное Greek имеет значение и «гомосексуальный». По данному вопросу существуют тьмы и тьмы работ, красочно расписывающих данный феномен. С моей стороны весьма самонадеянным было бы бросать вызов маститым учёным. Да и бесполезным делом тоже – давно заметил, что прочно укоренившиеся предрассудки практически невозможно вывести даже систематическими разоблачающими публикациями. Не имея квалификации авторитетно разоблачать заключения различных высоких умов, тем более в рамках пары-тройки страниц, тем не менее, рискну высказать кое-какие соображения, что пойдут вразрез с распространённым взглядом на означенный вопрос. 

Дабы не забивать голову читателям списком литературы по теме, сошлюсь на неплохую обзорную статью в Википедии под названием «Гомосексуальность в Древней Греции», где через запятую приведены различные гомосексуальные моменты в древнегреческой истории, культуре, философии. Читая этот массив данных, вроде как убеждаешься: да, всё так и было. Однако если подойти к этим свидетельствам критически, то картина может оказаться несколько иной. 

Итак, пласт первый: мифология. Ну, это вообще излюбленный фундамент для многих культурологов, на котором они возводят весьма и весьма смелые теории. В рамках цикла про Атлантиду в этом журнале я уже касался ненадёжности такого рода фундамента. В частности, все мифологические «свидетельства» касательно Атлантиды с точки зрения современной науки оказались просто ошибочны – а ведь когда-то на таких «свидетельствах» тоже очень серьёзными учёными была написана просто уйма работ. Потому пласт древнегреческой мифологии я далее рассматривать не собираюсь.

А вот о литературных свидетельствах как раз поговорить стоит. Перечень «гомосексуальных» пунктов в древнегреческой литературе вроде бы немал, но и невелик и, по большому счёту, не слишком-то убедителен. Я уже приводил выше абсолютно «гетеросексуальные» строки «поэта любви и удовольствий». Безусловно, были у Анакреонта и весьма двусмысленную строки, посвящённые юношам. Ну, как двусмысленные… Строка про «лесбиянку» также может показаться двусмысленной человеку, не знающему этимологию этого понятия. Развивая тему двусмысленности: 

«Лик женщины, но строже, совершенней
Природы изваяло мастерство.
По-женски ты красив, но чужд измене,
Царь и царица сердца моего.

Твой нежный взор лишен игры лукавой,
Но золотит сияньем все вокруг.
Он мужествен и властью величавой
Друзей пленяет и разит подруг.

Тебя природа женщиною милой
Задумала, но, страстью пленена,
Она меня с тобою разлучила,
А женщин осчастливила она.

Пусть будет так. Но вот мое условье:
Люби меня, а их дари любовью».  
      
Это 20-й сонет Шекспира, в котором (как и в первых 126 сонетах цикла) воспевается мужчина. Какой тут можно сделать вывод? Записать автора «Ромео и Джульетты» в гомосексуалисты? Или же допустить существование некоего литературного канона? Канона, воспевающего мужчину как высшее существо по сравнению с женщиной, - что вполне обычно для эпох, в которых роль женщины сводится лишь к роли хозяйки домашнего очага, не предусматривающей систематического образования, и потому с такой женщиной мужчине с пытливым или возвышенным умом элементарно не о чем поговорить. Но правомерно ли ставить знак равенства между экстатической и пафосной (что в прежние времена тоже являлось частью канона) интеллектуальной любовью к другу – родственной и понимающей душе – и, собственно, плотской любовью? Многие авторитетные учёные считают, что да. Я же, со своей стороны, не утверждаю обратное, но лишь допускаю, что дух времени в те эпохи мог быть совсем другим, и те метки, по которым мы выносим чёткие и безошибочные суждения в наше время, в другие эпохи могли подразумевать что-то совершенно иное. Типичный мужчина – представитель знати – эпохи Галантного века носил чулки и напудренные парики и активно использовал косметику для лица. Повторюсь, оправданно ли делать далеко идущие выводы на основании его внешнего вида?

Кратко пробежимся по самым знаменитым памятникам древнегреческой литературы. Начнём, естественно, с Гомера. Что у него говорится о Greek love? Поразительно, но ничего. Вообще. Одиссей рвётся на Итаку к Пенелопе, а не к женихам (которые, в свою очередь, развлекаются не друг с другом, а с рабынями). В плену его удерживают нимфы, с которыми он вступает в связь, - нимфы, но не, например, сатиры. То же самое справедливо и в отношении «Илиады». Справедливо настолько, что это даже расстраивает позднейших исследователей, явно нацеленных на поиск такого рода «клубнички». Вот оратор эпохи эллинизма Эсхин комментирует: «Часто упоминая о Патрокле и Ахилле, Гомер умалчивает, однако, об их любви и не называет своим именем их дружбу, считая, что исключительный характер их взаимной привязанности совершенно очевиден для всякого образованного слушателя». Но это же абсурд! Т.е. прямых упоминаний о гомосексуальных отношениях между Ахиллом и Патроклом у Гомера нет, но мы-то знаем, как оно было на самом деле. Часто именно такой логикой руководствуются исследователи данной проблемы. 

Далее троица великих трагиков плюс великий комедиограф – я считаю ссылку на них куда более правомерной, чем на мифологию, поскольку любое востребованное эпохой литературное произведение всегда говорит об этой эпохе куда больше, нежели чем древние предания. И ещё один момент: процент сохранности такого рода свидетельств. Эсхил написал около 90 пьес – сохранилось 6. 7 сохранившихся трагедий Софокла против более сотни написанных, процент у Эврипида 17/90. То же можно сказать и про образцы поэзии. Т.е. все наши суждения основаны на жалких сохранившихся крупицах информации, причём крупицах, подвергшихся неизбежной мутации, эффекту «испорченного телефона», неточному пересказу, переводу или осмыслению. Представьте себе, что после гипотетического ядерного апокалипсиса, когда облачных хранилищ информации не осталось, будущие археологи, роясь на московских руинах, находят разного рода артефакты. По слепому случаю, лучше всего сохранились экземпляры из бухгалтерии какой-нибудь фирмы, из московского метрополитена и гей-клуба. На основании такого рода артефактов можно сделать более-менее верные выводы касательно бухгалтерии, метро и гей-сообщества – но не принять во внимание релевантность, посчитав то, что в равной мере сохранилось, в равной мере и значимым. 

Так вот, ни в одной из сохранившихся работ троицы великих трагиков главного героя-гомосексуалиста и, соответственно, проблематики подобной практики просто нет, что несколько странно, если считать такой вид сексуальных отношений нормой. Зато почти в каждой трагедии имеется яркий и запоминающийся женский образ. Сюжет самой известной комедии Аристофана «Лисистрата» вращается вокруг отказа афинских жен в исполнении супружеского долга перед своими мужьями, покуда последние не прекратят воевать. Казалось бы, как должны были бы отреагировать на это афинские мужчины, если верить сложившемуся в их отношении стереотипу? «Да и чёрт с вами, и без вас не пропадём!» В комедии же мужчины почему-то прекращают войну и воссоединяются с жёнами. 

При этом, безусловно, имеется большой массив античных текстов (преимущественно философской направленности), который чётко и недвусмысленно славословит гомосексуальную любовь и от которого так просто не отмахнуться. Но очень часто – просто по уже сложившейся традиции - к нему относят и простые восхваления закрытых мужских попоек, где можно всласть потрепаться с родственными душами. По аналогии, будущие исследователи советского периода с таким подходом должны автоматически записывать в гомосексуалисты любого работягу, что вечно сбегает из дома в гараж к своим друганам. Как и в случае с Шекспиром, многие на первый взгляд апологетики гомосексуализма вполне могут оказаться и просто неким каноном – прославляющим мужское превосходство, братство, героизм и презирающим недалёкую необразованную женщину. Подобными славословиями Мужчины отличались и европейские тоталитарные режимы ХХ века, и точно так же этим режимам впоследствии вменяли гомосексуальную распущенность. Помню, как меня в своё время поразило масштабное кинополотно Л.Висконти «Гибель богов». Чего в этом шедевре мирового кинематографа, что имел невероятный успех у публики, только нет: шекспировские страсти, инцест, гомосексуальные утехи штурмовиков накануне Ночи длинных ножей… В общем, весь Фрейд в одном флаконе. А потом я узнал, что гомосексуалистом оказался именно Висконти. В тот момент я почувствовал себя обманутым. Моё отношение к Висконти изменилось навсегда не из-за его ориентации, а за художественную ложь – своими личными демонами он наделил нацистов совершенно просто так, без всяких на то объективных оснований. Куда точнее оказалась Ханна Арендт со своим «говорящим» трудом «Банальность зла», в котором описывает зловещего Эйхмана как самого унылого, косноязычного и ничтожного бюрократа, у которого на все вопросы один ответ: «приказ есть приказ», «не мы такие, жизнь такая» и т.д. и т.п. Этим отступлением я лишь хочу сказать, что, высказывая своё отношение к вещам, мы куда больше говорим о себе, нежели о вещах, а уж полагаться при рассмотрении неоднозначных проблем прошлого на художников-символистов дело совсем неблагодарное. Висконти неинтересна была «Банальность зла» - он предпочёл наполнить своё полотно о тоталитаризме сексуальными перверсиями. Тем же путём пошёл Пазолини, только прихватив в своё описание республики Сало ещё и маркиза де Сада – опять-таки, явно близкого самому Пазолини, судя по его личной жизни. А вот жизнерадостный любитель женских задниц Тинто Брасс – ещё до того, как стать фактически порнографом – в своей типа-разоблачающей антифашисткой картине «Салон Китти» такими сложностями не заморачивается: просто бордель и женские телеса. Можно делать какие-то масштабные выводы по лентам столь известных режиссёров касательно эпохи, которую они вообще-то даже успели застать лично? Пожалуй, нет. 

Подведу итоги: считать древнегреческую цивилизацию царством процветающего гомосексуализма не так уж много оснований. Да, можно найти тексты с апологетикой подобной сексуальной практики. А можно и такой фрагмент: 

«Это склады звероподобные, другие возникают вследствие болезней (причем у некоторых от помешательства, как, например, у человека, принесшего в жертву и съевшего свою мать, или у раба, съевшего печень товарища по рабству), и, наконец, бывают [состояния] как бы болезненные или от [дурных] привычек, как, например, привычка выдергивать волосы и грызть ногти, а также уголь и землю, добавим к этому любовные наслаждения с мужчинами. Ведь у одних это бывает от природы, у других – от привычки, как, например, у тех, кто с детства терпел насилие. Тех, у кого причиной [известного склада] является природа, никто, пожалуй, не назовет невоздержным, как, например, женщин за то, что в половом соединении не они обладают, а ими, [как и невоздержным владеет влечение]; соответственно обстоит дело и с теми, кто находится в болезненном состоянии из-за привычки».

Сказано чётко и по делу, без всяких философствований. Впрочем, иначе и быть не могло, ведь это Аристотель. «Болезненные или дурные привычки» - вот как относится к этому явлению ученик Платона, автора одной из самых известных апологий гомосексуализма в античной литературе, диалога «Пир».

Но почему же именно за Древней Грецией укрепилась такая слава? Лично я полагаю, что из-за степени открытости дискуссий по самым щекотливым вопросам. По степени свободы, невиданной во многих странах даже в XXI веке. Далее приведу фрагмент, на мой взгляд, величайшей речи в истории ораторского искусства. Я иногда развлекаюсь тем, что своим ученикам, да и просто знакомым предлагаю без указания имени оратора приблизительно датировать эту речь (опуская «демос» и «полисы» как слишком уж очевидные подсказки). Никто из респондентов не датировал её ранее Декларации Независимости или Французской революции. Итак, Перикл (чьей спутницей, кстати, была гетера Аспасия, известная своей красотой и умом) в изложении Фукидида:

«Наш государственный строй не подражает чужим учреждениям; мы сами скорее служим образцом для некоторых, чем подражаем другим. Называется этот строй демократическим, потому что он зиждется не на меньшинстве, а на большинстве (демоса). По отношению к частным интересам законы наши предоставляют равноправие для всех [конечно, Перикл имеет в виду свободных граждан, а не рабов, но неужели в современном мире положение нелегальных мигрантов и гастарбайтеров так уж сильно отличается от положения рабов – примечания моё];  что же касается политического значения, то у нас в государственной жизни каждый им пользуется предпочтительно перед другим не в силу того, что его поддерживает та или иная политическая партия, но в зависимости от его доблести, стяжающей ему добрую славу в том или другом деле; равным образом, скромность звания не служит бедняку препятствием к деятельности, если только может оказать какую-либо услугу государству. Мы живем  свободною политическою жизнью в государстве и не страдаем подозрительностью во взаимных   отношениях повседневной жизни; мы не раздражаемся, если кто делает что-либо в свое удовольствие, и не показываем при этом досады, хотя и безвредной, но все же удручающей другого. 
… Мы любим красоту, состоящую в простоте, и мудрость без изнеженности; мы пользуемся богатством как удобным средством для деятельности, а не для хвастовства на словах, и сознаваться в бедности у нас не постыдно, напротив, гораздо позорнее не выбиваться из нее  трудом. Одним и тем же лицам можно у нас и заботиться о своих домашних делах, и заниматься делами государственными, да и прочим гражданам, отдавшимся другим делам, не чуждо понимание дел государственных. Только мы одни считаем не свободным от занятий и трудов, но бесполезным того, кто вовсе не участвует в государственной деятельности. Мы сами обсуждаем наши действия или стараемся правильно ценить их, не считая речей чем-то вредным для дела; больше вреда, по нашему мнению, происходит от того, если приступать к исполнению необходимого дела без предварительного обсуждения его в речи».

Вот каким было это общество на пике своего развития! Чрезвычайно похожим на любую современную западноевропейскую демократию, в которой эта речь и сегодня легко могла бы стать предвыборной у любого кандидата в президенты. В этом обществе легко и свободно обсуждалось, в том числе, любое проявление сексуальности, что, возможно, и снискало ему неподобающую славу – называют же некоторые в России сегодняшнюю Европу «Гейропой», в которой, по распространённым оценкам, гомосексуалисты составляют не более 5% процентов, как и, в среднем, в любой популяции. Рискну предположить, что и в Древней Греции эта цифра была приблизительно на таком же уровне – просто не существовало традиции затыкать этим процентам рты, в связи с чем до нас дошли и характерные литературные произведения. 

И последнее, но самое главное: вне зависимости от того, кто прав, а кто нет, все обсуждения относительно сексуальной жизни в Древней Греции связаны лишь с высочайшим, временами даже кажущимся немыслимым, взлётом этой цивилизации. Мало кого сейчас интересуют сексуальные практики майя и ацтеков, хеттов и шумеров. И очень жаль, что греки современные с такой охоткой потакают вышеозначенным стереотипам, серийно производя для туристов вазы и статуэтки типа под гомосексуальную старину. С другой стороны, в число их праотцов входил и Герострат, совершенно точно угадав, что хороша любая слава.  

Profile

kapetan_zorbas: (Default)
kapetan_zorbas

June 2017

M T W T F S S
   1234
567891011
12131415161718
192021222324 25
2627282930  

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 22nd, 2017 06:50
Powered by Dreamwidth Studios