Jan. 5th, 2017

kapetan_zorbas: (Default)
КОНСТАНТИНОС КАВАФИС

Говоря о возрождении эллинофильства в Европе XX-го века, невозможно обойти вниманием самого крупного греческого поэта Нового времени. О его огромном влиянии на творчество Лоуренса Даррелла и нобелевского лауреата Йоргоса Сефериса мы уже упоминали. Но сам Кавафис при жизни не удостоился никаких премий, да и вообще его путь к признанию был очень долгим.

Константинос Кавафис родился в 1863 году в Александрии, египетском городе, где весьма сильны были эллинистические и византийские традиции, и умер там же в 1933 году, в день своего семидесятилетия. Критики и литературоведы называют его жизнь бессобытийной: почти вся она прошла в Александрии, лишь в детстве (с девяти до четырнадцати лет) он учился в Англии, три года провел в Константинополе, да ненадолго посещал Францию и Грецию. Прекрасно образованный, Кавафис, помимо родного новогреческого, свободно владел английским, французским, итальянским, рано начал писать стихи, художественную прозу, эссе; но финансовая необходимость заставила его поступить делопроизводителем в Управление мелиорации, где он и прослужил тридцать лет. Тридцать лет поэт прослужил чиновником! Вот как сам он говорит об этом натершем шею хомуте:

«Сколько раз во время работы мне в голову приходит идея, редкий образ, внезапно возникшие почти готовые стихи, а я вынужден пренебречь ими, потому что служба не терпит отлагательств. Потом, вернувшись домой и придя в себя, я пытаюсь вернуть их, но они пропали. И поделом. Похоже, будто Искусство говорит мне: «Я не раба, чтобы ты гнал меня, когда я прихожу, и приходить, когда ты хочешь. Я величайшая властительница мира. И если ты отказался от меня – предатель и низкий человек – ради жалкой своей хорошей квартиры, ради жалкой своей хорошей одежды, ради жалкого своего хорошего общественного положения, так и довольствуйся (но где тебе этим довольствоваться) теми редкими минутами, когда я прихожу и ты оказываешься готовым меня принять, ждешь меня у двери, как следовало бы каждый день».[1]


Кавафис – молодой и не очень

Талант его вызревает медленно; многие ранние свои стихи он либо безжалостно отвергает, уничтожает, либо без конца правит, стремясь достичь совершенства в изобразительных средствах и предельной точности поэтической мысли; его стиль с годами становится все более строгим, почти аскетичным. В результате при жизни выходят в свет всего 154 стихотворения, а недавно изданное в России полное собрание его стихов (включая предисловия, послесловия, комментарии etc.) уместилось в одном средних размеров томике.

Величие эллинистического мира и трагедия его упадка, неумолимость судьбы, неизбежность потерь, психология толпы, психология власти, одиночество поэта, вечное непреодолимое одиночество, красота и горечь воспоминаний – вот круг его тем, но разрешаются они, как правило, в античных сюжетах. Отсюда частые упреки в навязчивом стремлении к архаике; на самом деле, из античного наследия Кавафис черпал непреходящее, вечное, сохраняющее современность и жизненную правду в любую эпоху, а бытовые сценки из древних времен описаны так, словно поэт был их участником: это удивительное свойство его стихов – нелинейное время, в котором прошлое и настоящее существуют рядом, наслаиваются друг на друга, и всё происходит здесь и сейчас.

Лучшие, самые известные его стихотворения – «Итака», «В ожидании варваров», «Город», «Фермопилы», «Покидает Бог Антония» – не только не кажутся современному человеку анахронизмом, но способны покорить и встревожить.

В ОЖИДАНИИ ВАРВАРОВ

– Чего мы ждем, сошедшись здесь на площади? 
– Да, говорят, придут сегодня варвары.
– Так почему бездействие и тишина в сенате?
И что ж сидят сенаторы, не пишут нам законов?
– Да ведь сегодня варвары придут сюда.
Сенаторам не до законов более.
Теперь писать законы станут варвары.
– А император наш зачем, поднявшись рано утром,
У главных городских ворот на троне восседает
В своем уборе царственном и в золотой короне?
– Да ведь сегодня варвары придут сюда.
И император наш готов принять
их предводителя, – он даже приготовил
указ, чтобы тому вручить: указом сим
ему дарует титулы и звания.
– А консулы и преторы зачем из дому вышли
сегодня в шитых золотом, тяжелых багряницах?
Зачем на них запястия все в крупных аметистах
и перстни с изумрудами, сверкающими ярко,
и опираются они на посохи резные,
из золота и серебра, в узорах прихотливых?
– Да ведь сегодня варвары придут сюда,
так роскошью им пыль в глаза пустить хотят.
– А что же наши риторы не вышли, как обычно,
Произносить пространные торжественные речи?
– Да ведь сегодня варвары придут сюда,
а варвары не любят красноречия.
– А отчего вдруг поднялось смятение в народе
и озабоченно у всех враз вытянулись лица,
и улицы и площади стремительно пустеют,
и по домам все разошлись в унынии глубоком?
Уже стемнело – а не видно варваров.
Зато пришли с границы донесения,
что более не существует варваров.
И как теперь нам дальше жить без варваров?
Ведь варвары каким-то были выходом. 

(Перевод И.Ковалевой)

Read more... )

Кавафис и Казандзакис

Они современники, эти самые знаменитые новогреческие художники и крупнейшие мастера мировой литературы XX-го века (Кафавис восемнадцатью годами старше). Никос Казандзакис не однажды писал о Кавафисе, причем по-разному: его оценки противоречивы.

Вот Казандзакис, сам в быту чрезвычайно скромный, негодует: «Греция дошла до того, что выбрала себе в наставники Кавафиса, старого александрийского нарцисса», – ибо видит в поэте сибарита, гедониста, и это ему претит.

Но, наконец, в 1927 году они встречаются в Александрии (Кавафис уже стар, жить ему остается меньше шести лет) – и Казандзакис, с его неизменно честным пером, не может не отдать должное поэту:

«Самой выдающейся интеллектуальной фигурой в Египте несомненно является поэт Кавафис.
В полумраке его особняка я пытался разглядеть его наружность. Между нами – маленький столик, заставленный бокалами с хиосской мастикой и виски, и мы пьем.
Мы обсуждаем массу личностей и идей, смеемся, умолкаем, и он снова, с некоторым усилием, возобновляет разговор. Я же за смехом стараюсь скрыть свое волнение и радость. Вот передо мною цельная личность, которая гордо и молчаливо вершит подвиг искусства, вождь-отшельник, подчинивший любопытство, честолюбие и сладострастие строгому порядку эпикурейской аскезы.
Ему следовало родиться в пятнадцатом веке во Флоренции, кардиналом, тайным советником папы, чрезвычайным послом во Дворце Дожей в Венеции, и в течение долгих лет, проведенных за выпивкой, любовью, бездельем на каналах, литературным трудом и молчанием претворять в жизнь самые дьявольские, запутанные и скандальные дела католической церкви.
Я различаю во мраке над диваном его лицо – иногда оно становится мефистофелевским и насмешливым, и его красивые черные глаза, едва на них падает отблеск свечей, вдруг мечут молнии, а порой оно вновь угасает, становясь утонченным, увядшим, усталым.
Голос его полон жеманства и красок – и я получаю удовольствие от того, как в этом голосе раскрывается его хитрая душа, подобная кокетливой, наряженной и напомаженной старой грешнице.
Read more... )

«Голос его полон жеманства... в этом голосе раскрывается его хитрая душа, подобная кокетливой, наряженной и напомаженной старой грешнице...»

Вот это неправда. К счастью, сохранились аудиозаписи. Просто Казандзакису, как и всем в его кругу, было известно о некоторых сторонах личной жизни поэта – отсюда и выдуманное «жеманство».

И снова – Лоуренс Даррелл, снова его Дарли бродит по Александрии и вдруг: «... из трубы допотопного граммофона (с чувством столь сильным, едва ли не с ужасом) я услышал любительскую запись голоса старого поэта...»

Теперь и мы имеем возможность услышать этот голос: хрипловатый, усталый, немолодой, в нём печаль и мудрость, истинное знание мира – и никаких иллюзий. Это не похоже на обычное авторское чтение (когда поэты выпевают свои стихи, завывают, аж заходятся), скорее – на исполнение большим артистом, что избегает преувеличенных эмоций и стремится к строгой точности интонации.


Кавафиана Бродского

Иосиф Бродский, по-видимому, ощущал с Кавафисом духовную и творческую близость. Он неоднократно предпринимал попытки перевести Кавафиса – причем с английского перевода, поскольку греческого языка не знал; и, наконец, взялся редактировать переводы своего друга эмигранта Г.Шмакова, которые почему-то считал безупречными (смелое мнение – при невозможности прочесть исходник). Плодом совместной работы стали 19 стихотворений Кавафиса, публикации которых Шмаков уже не застал; после его смерти в 1988 году Бродский пишет переводчице С.Ильинской:

«Моя привязанность к Кавафису основана на трех изданиях его стихотворений по-английски, которые я знаю более или менее досконально. Первое из них попалось мне еще в Союзе, где-то в конце шестидесятых/ начале семидесятых. Я тогда же попытался перевести некоторые – прямо с английского. Слава Богу, что дело далеко не пошло». (Действительно, перевод с перевода – нечто совершенно невообразимое, и куда оно могло завести, даже страшно себе представить).

Read more... )

И, поскольку при любом упоминании знаменитого нобелевского лауреата положено закатывать глаза, рискуем показаться кощунниками, подводя такой вот итог: большинство переводов Кавафиса Бродским не слишком удачны и сильно уступают работам не столь прославленных людей, которые однако являются мастерами в своём деле.

"Итаку" на английском под музыку Вангелиса читает Шон Коннери:

Read more... )

Бонус: Итаки плодятся и множатся

Бродский создал и свою собственную «Итаку». До такой степени проникся Кавафисом, эллинизмом, Одиссеей? Пожалуй, всё несколько сложней. Перед нами не только весьма безрадостная и, по всем реалиям, вполне советская «Итака» – но это ещё и «Итака» шиворот-навыворот, где все образы и понятия – с противоположным знаком.

«Воротиться сюда через двадцать лет,
отыскать в песке босиком свой след.
И поднимет барбос лай на весь причал
не признаться, что рад, а что одичал.

Хочешь, скинь с себя пропотевший хлам;
но прислуга мертва опознать твой шрам.
А одну, что тебя, говорят, ждала,
не найти нигде, ибо всем дала.

Твой пацан подрос; он и сам матрос,
и глядит на тебя, точно ты – отброс.
И язык, на котором вокруг орут,
разбирать, похоже, напрасный труд.

То ли остров не тот, то ли впрямь, залив
синевой зрачок, стал твой глаз брезглив:
от куска земли горизонт волна
не забудет, видать, набегая на».

В такое место вряд ли стоило возвращаться, не правда ли. У Кавафиса Итака, конечно, скудна, убога – но не отвратительна же! А тут вместо верной Пенелопы – какая-то «давалка», вместо любящего сына Телемаха – враждебный «чоткий пацан», все вокруг орут на хамском наречии, и даже пёс и тот не признаёт, облаивает. Снижение образов, снижение речи. Да и сам Одиссей (мыслящий в таких вот образах и словесных оборотах) явно хамского происхождения. Одиссей из подворотни. Его самого тоже ждать не стоило. В общем, сплошное свинство и безнадега.
Этакое мрачное диссидентское стихо. А, по сути, очень советское. То есть советский интеллигент, поэт, долгое время всё погружался и погружался в глубоко культурную философскую лирику Кавафиса – а потом вынырнул. Отряхнулся. И остался при своём, исконном. Да напоследок плюнул в Гомера: ты обманул меня, старик.

Ну и «набегая на»... «Фишка» Бродского. Считается, что крутая.


Read more... )
[2] Перевод с новогреческого этого отрывка из книги «Путешествуя по Италии, Египту, Синаю и Пелопоннесу» – kapetan-zorbas.

Profile

kapetan_zorbas: (Default)
kapetan_zorbas

August 2017

M T W T F S S
 123456
7891011 1213
14151617181920
21222324252627
282930 31   

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 23rd, 2017 02:09
Powered by Dreamwidth Studios